Толерантность
  Декларация
  История
  Словарь
Лики толерантности
Библиотека
  Библиография
  Клуб
Мастерская
  Мастер-класс
Форум
О нас

 

Портал: Институт социального конструирования Центр социальных инноваций Толерантность

БИБЛИОТЕКА. ВЛАСТЬ И ТОЛЕРАНТНОСТЬ

В ПОВЕСТКЕ ДНЯ СОЦИАЛЬНОЕ СИРОТСТВО: "ДЕТИ УЛИЦ" НА СТРАНИЦАХ РЕГИОНАЛЬНЫХ ГАЗЕТ

Оглавление
Иосиф ДЗЯЛОШИНСКИЙ

Журналистский текст как структурная целостность

Проблема, которую предлагается осмыслить, заложена в словах "аудитория и СМИ: технология партнерства". Речь идет о технологиях. Здесь нужно понять очень простую вещь: надо жестко и однозначно развести журналистику как профессию и средства массовой информации как инструмент влияния. Так получилось, что в российской журналистской истории эти два понятия, эти две формы деятельности слились воедино. И журналист рассматривает себя одновременно и как человека, производящего некий информационный продукт, – и как человека, который управляет средствами массовой информации, определяет повестку дня. В результате возникает некий фантом, когда средства массовой информации рассматриваются журналистом как средства реализации его взглядов. Я пишу то, что думаю, и это публикую. А если моя аудитория думает иначе, тем хуже для нее. То есть журналист рассматривает средства массовой информации как продолжение себя. Разумеется, это абсолютный абсурд.
    Мировая тенденция заключается в следующем: средства массовой информации существуют для того, чтобы обслуживать население. Если речь идет об информационных услугах, то нужно создавать некий продукт, который интересен или полезен разным частям аудитории. С другой стороны, не надо думать, что аудитория нуждается исключительно в горячей информации, исключительно в скандалах, и так далее. Разные типы аудитории нуждаются в разной информации, и не исключено, что кому–то действительно нужны "сопли пополам с сиропом". Но эти "сопли пополам с сиропом" имеют право на существование только тогда, когда за них реально готовы платить. В ситуации, когда российская журналистика дотируется как минимум на семьдесят процентов, журналист может чувствовать себя в каком–то смысле свободным, потому что аудитория ему не платит. За телевидение мы не платим вообще, за газеты платим всего около трети их реальной стоимости. При такой системе и при нищенской зарплате журналистов содержание медийных процессов не имеет никакого отношения к тому, что на самом деле необходимо разным аудиториям.
    Взаимоотношения между нормальной газетой и нормальной аудиторией строятся по следующей модели: аудитория формирует в средствах массовой информации свои ожидания, а средства массовой информации предлагают аудитории свой товар или свои услуги. На пересечении возникает нечто, что можно обозначить как взаимодействие. Мы хотим читать о том–то, в такой–то форме, такого–то размера, а редакция говорит: да, мы готовы часть ваших требований удовлетворить, а часть не готовы, потому что не можем. А вместо этого мы вам предложим что–нибудь другое, равноценное, или, уж извините, обойдетесь без этого.
    В силу ряда обстоятельств на сегодня между разными группами аудитории и разными средствами массовой информации выстраиваются различные системы отношений. Во–первых, аудитория может требовать от нас, чтобы мы были учителями жизни. Есть некоторая часть людей, которая не знает, как им жить, и обращается к газете, радио или телепрограмме с вопросом: что мне делать? И либо журналист отвечает через газету, либо берет на себя не свойственные ему функции, замещая другие социальные институты. С одной стороны, понятно, что журналист этим заниматься не должен. С другой стороны, если не журналист, то кто? Реальная власть в наших населенных пунктах вообще ничего не хочет делать, кроме как управлять. Итак, некоторая часть аудитории требует от нас быть учителем жизни. Надо знать, какова численность этой аудитории и готова ли она нам платить чем–то – деньгами, любовью, уважением – за наши усилия в этой сфере.
    Еще одна часть аудитории предполагает, что мы должны строить свои отношения на основе торговли информацией. Мне от вас, говорит такой читатель, нужна чистая информация, я должен знать, что происходит вокруг меня. Вы мне должны помочь сориентироваться, потому что мое благосостояние, моя жизнь зависит от того, в какой степени я разбираюсь в окружающем мире. Мне нужны полезные издания, которые дают полезную информацию. Понятно, что людей, которые нуждаются в полезной информации, среди нас ничтожно мало, большая часть наших сограждан на самом деле не живет, а делает вид, что живет. Тут не надо обольщаться. Мы делаем не то, что хотели бы делать, и не так, как хотели бы делать. Мы делаем то, чего от нас требуют, по тем моделям, которые нам навязывают. В результате свобода личного выбора нулевая. Соответственно, потребность в информации, опираясь на которую, наши читатели могли бы принимать самостоятельные решения, – это то, чего почти не существует. Изначальная функция средств массовой информации заключается в том, чтобы помогать людям ориентироваться в жизни. Люди хотят ориентироваться в жизни тогда, когда они принимают самостоятельные решения. А если решения кто–то принимает за них, то и функции средств массовой информации становятся иными. Люди продолжают пользоваться средствами массовой информации с другой целью – развлечься. Основное количество наших граждан читает газеты, смотрит телевизор и слушает радио не для того, чтобы получать информацию, она им не нужна. И не для того, чтобы принимать решения, они не способны принимать решения, и даже не для того, чтобы учиться чему–то, а просто чтобы структурировать свою жизнь по развлекательным точкам. То есть так называемые скандальные материалы рассматриваются этой аудиторией не как предмет для самореализации, для принятия решений, для переживаний, наконец, а как очередная мыльная опера, как развлечение. Какой огромный успех имеет так называемое реальное телевидение, все эти шоу "За стеклом" и им подобные. Все смотрят, что там делают за стеклом. Да все то же, что и в жизни, но на это можно смотреть. Это означает, что подавляющее большинство наших сограждан не живет, а существует в некоем виртуальном пространстве. Но любой человек создан для того, чтобы жить реально, жить на самом деле. Отсюда вопрос: играть журналистам в эти игры или сказать, что не для того они пришли в профессию, чтобы разделять страсть к подглядыванию за чужой жизнью?
    Журналист может размещать себя над аудиторией, рядом с аудиторией, внутри аудитории. Но может размещать себя и под аудиторией: чего изволите? Хотите – напишем об этом, хотите – об этом, главное – заплатите нам за это. К сожалению, в России идея журналистики, ориентированной на аудиторию, выродилась именно в такую журналистику. И здесь возникает главная проблема журналистики. Мы просто удовлетворяем потребности аудитории так, как она их формулирует, или мы понимаем потребности аудитории и предлагаем ей некий товар, некие информационные услуги? Аудитория от нас чего–то ждет, мы ей что–то предлагаем. Если спрос и предложение совпадают, это идеальная ситуация, взаимопонимание и коммерческий успех. Если не совпадают, возникает вопрос – что делать? Идти на поводу у аудитории или делать то, что ты считаешь нужным, пытаясь подмять аудиторию под себя? На этот счет существует множество всяких концепций.
    До сих пор российская журналистика существовала в двух основных ипостасях. Есть некое журналистское сообщество, журналистская корпорация, люди, которые посвятили свою жизнь деланию текстов. Это и есть журналистика. Так получилось, что американские журналисты вырастали из почтмейстеров, то есть первыми американскими журналистами были работники почты. У них была возможность бесплатно что–то рассылать, и они начали делать свои районные газеты. Американские газеты выросли из определенного видения: надо делать некий продукт, пользуясь льготной рассылкой, или его распространять, получая за это деньги. Так в Америке до сих пор: практически бесплатная рассылка газет. В России первые журналисты вышли из дворянских разночинцев – людей, которые начинали писать не потому, что у них была рассылка бесплатная, а потому что накипело. Отсюда наша страсть все время кого–то учить, да еще учить доброму и вечному, и не иначе. И как была заложена генетика профессии в те времена, так мы и продолжаем. Главная социальная сущность предыдущей журналистики была связана с поучением, с одной стороны, с другой стороны – с доносительством, в хорошем смысле этого слова. Российская журналистика всегда занималась не доносами (хотя и доносами тоже), а доносительством. Она доносила до начальства печали народа, в расчете на то, что высокое начальство прочитает, как кому–то плохо, и примет меры. И сегодня это по–прежнему реализуется: открываешь газеты и видишь – вот донос. Но донос получил плохую социальную характеристику только в тридцать седьмом году. До тридцать седьмого года в российской системе отношений доносительство было нейтральным делом. Вот донос, а вот настоящее поучение. Эта искренняя убежденность, что если человек попал в газету, он имеет право учить всех на свете, каким–то образом до сих пор существует и реализуется. Но мы с вами как страна, как цивилизация, как культура попали очень резко в принципиально иную ситуацию. Все, старая Россия умирает. Надо просто однажды это принять, согласиться, смириться и понять, куда мы идем.
    Что было раньше? Во–первых, государство решало все общественные вопросы. Население должно было быть всегда благодарным мудрому государству за то, что оно правильно решает. Отсюда стремление ограничить во власти прессу. Желание дать по шапке всем и сделать прессу подсобным инструментом любой власти. Во–вторых, любой прогресс всегда был результатом борьбы, в которой одна сторона одерживала победу, а другая терпела поражение. Были правильные и неправильные, были революционеры и консерваторы, были передовые технологии и реакционные технологии, были правильные системы воспитания и неправильные системы воспитания. И всегда был кто–то, кто знал, что правильно и что неправильно. Чаще всего он подписывался академическим званием или должностью, поэтому, когда нужно было аудиторию в чем–то убедить, писали "академик такой–то, директор того–то или член ЦК чего–нибудь". То есть, всегда была инстанция, знавшая правильный ответ – вот особенность прошлого общества. В–третьих, всегда были некие малые группы людей, которые от имени всех остальных выражали якобы общественный интерес. В России всегда была общественность. Вообще, у нас очень интересная страна – в ней масса слов, значение которых никому не известно. Слово "общественность" придумал Карамзин, он взял его из немецкого языка. Но в немецком оно означает "заинтересованный в общественных делах", а у нас получилась просто группка людей, называющих себя общественностью. И эта группка людей всегда прогрессивная, всегда активная и всегда выражает свое мнение по всем поводам. Общественности в этом смысле нет нигде в мире, у нас она есть. И она управляла мнениями общества. Достаточно было управлять мнением общественности, чтобы все остальные сделали вид, что их слушают. И, наконец, четвертый признак прошлого общества: малое количество людей, имевших право на свое мнение, на свой образ жизни. Два–три человека в городе могли решать судьбу целого города. Оно и сейчас так, на самом деле. Хотя это все вчерашний день. Другое дело, что, как писал Маркс, "тени мертвых довлеют над нами". Эта страсть сохранить старую культуру взаимоотношений по–прежнему заставляет всех нас рассматривать прежние схемы как естественные и правильные.
    Новое общество, во–первых, ориентировано на рыночные отношения. Рынок – это ужас большинства людей в России, потому что именно рынок определяет цену человека. Ты стоишь столько, сколько за тебя дают, а не столько, сколько ты хочешь или как тебя оценивают твои друзья. Во–вторых, для нового общества характерны публичная политика и публичная власть. Власть открыта не только для критики, что само собой, но и информационно. Все знают о том, кто чем занимается. В–третьих, это так называемое открытое общество. Оно открыто для изменений, в нем нет ничего неизменного, это общество постоянного риска. Ты сегодня был прав, а завтра ты не прав. Эта модель поведения была сегодня эффективна, завтра неэффективна. В этом новом обществе каждый ежедневно принимает решения, иначе он погибнет. В–четвертых, государство не управляет этим обществом. Не способно и не управляет. Оно делегирует право управления вниз, на региональный и местный уровень. Я имею в виду идеальную модель, а не то, что происходит на самом деле. Прогресс развивается не по линии проигрыша–выигрыша, а по линии консенсуса, по линии поиска солидарного решения. Нет проигравших, нет выигравших, есть договорившиеся. Осмысление жизни, осмысление событий осуществляется не узкой группой общественности, узурпировавшей право осмысления, а всеми членами общества. И каждым по–своему. Никто не имеет права говорить: эта точка зрения правильная, а эта – неправильная. Никто никому не имеет права навязывать точку зрения. Предлагать – да, навязывать – нет. В связи с этим переход страны из одного состояния в другое состояние может занимать, естественно, некоторое время. Год, два, три, сто лет. Если выживем. Потому что, к сожалению, исторический процесс ускоряется, а мы меняемся очень медленно, ресурсов в мире все меньше и меньше, страна огромная, неповоротливая. Не исключено, что мы не успеем и просто останемся на полустанке.
    Но переход идет, и журналистика тоже должна меняться. В результате на наших глазах происходит переход или отказ от старой журналистики – журналистики управления, к новой журналистике – журналистике партнерства. В чем социальный смысл журналистики партнерства? Во–первых, в вовлечении людей в самостоятельное осмысление и участие в решении и собственных проблем, и проблем сообщества. Я сам должен думать над своими проблемами и над проблемами города, района, поселка. Во–вторых, снятие идеи социального паразитизма. Журналистика партнерства пытается предъявить гражданам простейшую мысль: никто за тебя твои проблемы не решит, даже не рассчитывай. Ты все должен заработать. Ты выбираешь себе жизнь сам. Хочешь – живи под мостом, хочешь – живи в особняке, это твои проблемы. Но, к сожалению, идея социального паразитизма настолько глубоко въелась в сознание и подсознание российской культуры и ее носителей, что работа это лет на пятьдесят точно. В–третьих, возврат к идее человеческой солидарности, когда люди помогают друг другу просто потому, что они люди, не ожидая благодарности. Без такой солидарности преодолеть проблемы, которые ставят перед обществом новые условия существования, будет просто невозможно.
    Еще один вопрос. С кем российская пресса может вступать в партнерство? Первый естественный и самый неприятный для прессы партнер – власть. Второй естественный партер – бизнес. Вместе с бизнесом можно решать какие–то задачи, надо просто понять, какие и где пределы, где правила устанавливаемой игры. Следующий тип партнера – экспертное сообщество. Это отдельные люди, которые в силу ряда причин действительно что–то понимают, действительно могут помочь журналистам понять, что происходит. Так получилось, что российский журналист сам мыслить почти не умеет, это нужно принять как данность. Кстати, это во всем мире так. Но если во всем мире журналистское сообщество, как правило, тесно связано с различными экспертными сообществами, у нас журналисты не знают ученых, не знают экспертов, не сотрудничают с ними, считают зазорным посоветоваться, и так далее. Это одна из громадных проблем.
    В аудитории тоже есть группы, с которыми можно взаимодействовать. Одна из этих групп – это так называемые продвинутые читатели, продвинутая аудитория. Это люди, которые знают, зачем они живут, имеют свое мнение обо всем на свете, как правило, умеют это мнение сформулировать, и готовы, не стесняясь, высказать его журналистам. Таких людей в России примерно пять–семь процентов, причем это самые разные люди – тут и академик, и дворник, и учитель, и продавец. Вторая группа – это люди, которые знают, чего они хотят, их примерно пятнадцать–семнадцать процентов. Люди, у которых есть цель в жизни. Неважно, какая это цель – построить трехэтажный дом или иметь свое дело, или добиться успеха в какой–то сфере, но цель есть. Человек мотивирован на эту цель, он готов сотрудничать с прессой и в качестве читателя, он знает, что хочет читать, и в качестве автора, потому что он знает, что хочет сказать. И есть третья группа – это люди, которые просто живут. Их большинство, примерно семьдесят процентов. Человек, который целый год занимается тем, что копает глубже и кидает дальше, не должен задавать себе вопрос, зачем он живет, иначе он займется революцией. Эти люди являются головной болью для любого журналиста. Во–первых, они не хотят читать ничего серьезного, и это справедливо, потому что серьезный текст вызывает необходимость отвечать на него, а он ни на что не хочет отвечать. Во–вторых, эти люди требуют, чтобы мы их постоянно развлекали или отвлекали от той жизни, которой они живут на самом деле. То есть дайте нам красивую жизнь, дайте нам мыльные оперы, чудовищные приключения кого–то с тем, чтобы я мог забыть о своей серой беспросветной жизни. И вместе с тем, я полагаю, что с этими людьми тоже можно сотрудничать – в плане вовлечения их в процесс решения хотя бы локальных задач.
    Все это имеет отношение к проблематике социального сиротства. Потому что как только мы начинаем подходить к материалу, мы интуитивно становимся в одну из определенных позиций и интуитивно пытаемся определить, для кого этот текст. Для тех, кто принимает решения? Для тех, кто желает использовать эту проблему в личных целях? Или для тех, кто рассматривает это как повод для развлечения? Если мы не ответим себе на эти вопросы, то мы станем создавать тексты, социальный эффект которых либо нулевой, либо отрицательный. Ты написал и ждешь чего–то, а никто ничего не говорит.
    Аудитория является источником информации и комментариев. То, что знают наши читатели, всегда больше того, что знаем мы. Значит, то, что аудитория может сказать, должно получать отражение на страницах газет. Вопрос, как собирать эту информацию, как ее отрабатывать. Нужно создать некие способы выкачивания из населения мнений и представлений. "Будка гласности" – самое гениальное изобретение, которое было на российском телевидении. Место, куда человек заходит и говорит то, что он думает. Дайте людям возможность сказать прямым текстом. Можно создать некий образ в редакции. Допустим, в "Новой газете" есть образ "старый ворчун", под этой маской выступают разные люди. У Познера в программе "Времена" есть так называемая "свежая голова" – человек, ничего не понимающий в проблемах, о которых рассуждают специалисты. Он имеет такое же право на свое мнение. Он представляет мнение некомпетентных людей.
    И еще несколько рекомендаций. Действия журналистов должны определять не власти, а население. Журналисты должны вовлекать население в формулирование вопросов и участие в обсуждении проблем. Вовлекать не выборочно, а системно и массово. Поиск путей решения для читателей также важен, как и само решение. Не надо давать готовые решения, дайте людям поучаствовать. Пора перестать уделять внимание только политическому или экономическому театру. Задача местной печати – говорить не о политике, не о глобально понимаемой экономике, а о насущных проблемах людей, которые живут в этом городе, в этом населенном пункте.
    А дальше речь пойдет о ресурсах журналистики. Чем больше ресурсов, тем больше возможностей эффективно работать. Значит, задача заключается в том, чтобы знать свои ресурсы, уметь их использовать и развивать.
    Первый ресурс – информационный. То есть объем знаний, которыми располагает журналист, является инструментом, с помощью которого можно что–то делать. Под информацией я понимаю не совокупность сведений, а совокупность способов решения проблем. Информация – это знание, используемое для решения проблемы. И этим информация отличается от сведений. К сожалению, головы многих из нас забиты именно сведениями. Мы знаем много разнообразных фактов, но не знаем, каким образом эти факты применить.
    Второй ресурс – это аналитический ресурс. Он предполагает, что мы умеем пользоваться фактами, вытаскивать из них смысл, умеем обобщать, можем множество разнообразных фактов, сведений, мнений и представлений стянуть в некую умную фразу. Есть аналитический ресурс – мы можем играть в пространстве фактов, в пространстве действительности. Нет аналитического ресурса – мы перечисляем факты. Читаешь текст и видишь описание ребенка, описание папы, описание мамы, и все время ждешь, когда же тебе скажут главное. А главного, извините, нет, потому что журналист не может все это собрать в некий аналитический продукт. Аналитика – это такая же технология, как и все на свете. Надо уметь анализировать, надо уметь группировать факты, типологизировать факты, вытаскивать из них сущность.
    Третий ресурс – это проективный ресурс. Это знание журналистом или умение придумывать разнообразные решения по самым разным проблемам, аспектам, формам и видам деятельности. Я знаю много разных проектов того, как кто–то как–то что–то решал. Или я могу предложить свой собственный проект, я могу сказать, что надо делать. То есть знание разнообразных способов решения различных проблем. Большая часть нашей аудитории ждет от нас не описания фактов, не размышлений, а решений. Естественно, какая–то часть нашей аудитории хочет что–то делать, но другая, более значительная часть делать ничего не хочет. У меня в голове есть много всяких проектов, и если я могу пристроить проект к тексту, то весь текст поворачивается по–другому. Я пишу текст, видя проект. Я завожу аудиторию на идею.
    Вот три ресурса. Естественно, они могут быть развиты в разной степени. Один знает много, но думать не умеет. Другой прекрасный аналитик, но не любит собирать информацию. Поэтому настоящая редакция – это всегда совокупность разных людей. Один бегает, другой сидит в кабинете и анализирует, третий может что–то придумать, и так далее. Журналистика – это командная работа.
    И, наконец, самый главный ресурс, без которого все остальные бессмысленны. Это выразительный ресурс. То есть умение создать такой текст, в котором снимались бы результаты всех предыдущих ресурсов, в котором имеющаяся информация, анализ и выработанный проект были бы так предъявлены аудитории, что она с восторгом бы этот текст прочитала, причем до конца. Поняла бы то, что ты хочешь сказать, и приняла бы это как свое. Эта способность, на мой взгляд, является еще более редкой, чем все прочие.
    Вот набор ресурсов, которые надо накапливать, создавать себе досье, иметь методики анализа, иметь концепции проектирования, и прочее. Это некоторая преамбула. Теперь следующее. Все эти ресурсы воплощаются в том, что называется журналистский текст. Это и есть носитель информации, анализа, проекта, созданный с помощью неких технологий. Когда журналист что–то пишет, он сразу начинает создавать нечто по схемам, которые не им придуманы. Все очень похоже. Когда человек отстраненным взглядом смотрит на журналистские тексты, он, как правило, больше всего поражается их схожести. Есть некие модели, которые воспроизводятся в нашей деятельности независимо от нашего желания. И эти модели, как правило, либо совпадают с ожиданиями аудитории, либо не совпадают. Если мы пишем так, что текст выстроен по схеме, понятной аудитории, она это принимает. Если текст не выстроен так, как этого ожидает аудитория, то он застревает на первом повороте, отвергается и дальше не читается или воспринимается неадекватно, не так, как вы хотели.
    Есть определенный набор ожиданий аудитории, и есть те точки, в которых журналисты, как правило, совершают профессионально непростительные ошибки. До тех пор, пока вы не будете соблюдать этот набор обязательных требований к журналистскому тексту, вы станете создавать некий продукт, существующий автономно на газетной полосе, а не в сознании аудитории. Есть набор обязательных структурных элементов. В журналистском тексте непременно должны быть три комплекса ответов. Первый – о чем этот текст. Если то, о чем этот текст повествует, мне интересно, я начну читать. Если мне неинтересно, я читать не буду. Сам по себе предмет может быть интересен или совсем не интересен. Или не пишите о том, что неинтересно. Или в том, что неинтересно, найдите то, что интересно. О чем интересно читать вашему читателю? Мои проблемы – самые главные в мире. Естественно, гвоздь в моем сапоге важнее, чем все остальное. Поэтому знание точных проблем вашей аудитории – лучший способ завоевать их интерес к вашим текстам. Первая проблема, которая интересует любого человека, – это проблема жизни и смерти. Вопрос в том, как это подать. Почему все газеты публикуют гороскопы? Люди хотят знать свое будущее, хоть как–нибудь, хоть какое–нибудь. Любой текст, посвященный будущему, читается всегда. Напишите в своей районной газете: через десять лет Россия будет такой–то. Все прочитают. Никто не поверит, но все прочитают. Любое будущее интересно, любое прошлое интересно. Все материалы, посвященные истории, всегда читают, какую бы ахинею там ни несли.
    Журналистский текст отличается от всех остальных тем, что всегда посвящен какой–то конкретной ситуации. У нас очень много текстов вообще. Когда журналист размышляет о проблеме вообще – пожалуйста, только за пределами газеты. Журналистский текст всегда должен быть связан с конкретной ситуацией. До тех пор, пока вы не описали конкретную ситуацию, вы за пределами журналистики. Собака по имени Чубайс покусала главу администрации. Почему собаку зовут Чубайс? Почему она укусила именно главу администрации? Нарисуйте ситуацию. Все начинается с очень конкретной ситуации, где есть четыре вещи. Первое – действующие лица. Поименно – собака Чубайс, а не просто собака. Глава администрации Иван Петрович. Как только я в тексте вижу, что фамилии и имена изменены в интересах чего–то, я понимаю, что это за пределами журналистики. Либо пишите поименно, точно, либо не пишите, либо ищите другие версии, делайте проблемную статью от явлений. Как только вы теряете конкретную живую ситуацию с конкретными действующими лицами, вы уходите в другие поля.
    Газета является местом, куда складываются разные типы текстов. Там печатаются постановления местного главы, программы телевидения, объявления, что–то еще, в том числе и глубокомысленные рассуждения ни о чем. Конечно, это все нужно. Но только это все не журналистика. Журналистика – это десять процентов площади газеты, где точно, ясно, подробно описаны конкретные ситуации. Другое дело, что наши журналисты вынуждены делать все – от описания телепрограммы до рассуждений главы администрации. Так получилось. Но пока мы не поймем разницу между журналистским текстом и нежурналистским текстом, мы все время будем говорить не о том.
    Действующие лица – раз. Действия – два. Чем занимались действующие лица? Третье – условия, в которых происходило действие. "Под пасмурным небом наши труженики убирали сено". Пасмурное небо – раз, труженики – два, убирали – три. И четвертое – что из этого получилось. Итак, действующие лица, действия, условия и результат.
    Как читатель воспринимает наши тексты? Он все интерпретирует по–своему. То, о чем мы умалчиваем, он додумывает сам. Мы не назвали имя, а он его вставил, мы не сказали об условиях, а он их придумал. Профессиональный журналист дает ответ на все четыре вопроса. Непрофессиональный журналист, ведомый всевозможными условностями, тихо умалчивает, а читатель сразу вместо журналиста подставляет. И не всегда лучшим образом. Интерпретация читателя всегда хуже намерения журналиста – это надо просто знать. Если вы хотите делать профессиональный журналистский текст, вы обязаны ответить на четыре вопроса: что произошло, кто действовал, в каких условиях, что из этого получилось. Вот минимум, из которого можно вырастить журналистский текст, но и это еще не журналистика.
    Следующий необходимый компонент журналистского текста – образ разумного действия. Так получилось, что российская журналистика формировалась в принципиально иных условиях по сравнению с мировой журналистикой. Российская культура – в принципе иная культура. В российской культуре журналист выступает не транслятором сведений, не информатором, а соответчиком перед населением за все, что делается в мире. В российской журналистике читатель чаще всего ждет ответа на вопрос: что же мне делать, прочитав этот материал? На Западе этого нет. Западный читатель, получив информацию, сам принимает решение, что ему делать, потому что столетия самостоятельного принятия решений приучили его к тому, что никто за него на его вопросы не ответит. В России не так. У нас людей приучили к тому, что кто–то должен им сказать, что же они должны сделать, прочитав этот материал. В любом журналистском тексте в той или иной форме есть, хотим мы этого или не хотим, некая рекомендация, некий образ разумного действия. Если журналист его опустил, если он ничего не сказал по поводу, что должна думать, чувствовать или делать аудитория, то читатель полагает, что это непрофессиональный журналист. Или читатель сам придумывает, что сюда надо вложить. Как правило, придумывает значительно худшую версию, чем та, которую мог бы сделать журналист. Здесь тоже есть четыре вопроса. Обязательных. Первый вопрос – для кого этот текст? Если журналист точно назвал, для кого, мне легче, я знаю, для кого этот материал. Не назвал – значит, он не понимает, что делает, этот журналист что–то от меня скрывает. Второй вопрос – что должен сделать тот, для кого этот материал? Третий вопрос – какими средствами? Вы хотите, чтобы не было социальных сирот? Вы даже знаете, кто это должен сделать? Мы все должны что–то сделать. Вопрос: где взять средства? И в финансовом плане, и в организационном, и во всех остальных. "Надо создать такие условия, чтобы у всех была хорошая зарплата, тогда не будет социальных сирот", – пишет журналист. Хорошая зарплата – это сколько? И где взять средства? Если ты не знаешь, то зачем об этом пишешь? А если знаешь, почему ты не сказал? И четвертый вопрос – гарантии. Вы предлагаете мне как читателю неустанно думать о том, чтобы в стране не было социальных сирот. А где гарантии, что если я вам поверю, пришлю свои деньги, сделаю что–либо, что–то изменится? Если нет гарантий, я не буду ничего этого делать. Огромное количество журналистских текстов, содержащих в себе вполне разумные идеи, никак не влияет на поведение людей. Чаще всего это происходит потому, что журналист никак им не гарантирует, что, воспользовавшись этим проектом, этой идеей, они добьются успеха. Нормальному человеку нужны гарантии, мы их не даем. Люди не реагируют на наши тексты. Если мы хотим, чтобы нас не просто почитывали, а принимали к сведению или, по крайней мере, понимали, мы должны говорить о гарантиях. Для того чтобы говорить о гарантиях, надо об этом думать. Создавая текст, думать заранее.
    Третий компонент, необязательный, факультативный, но очень важный комплекс факторов. Журналистский текст начинается тогда, когда есть автор. Нет автора – это не журналистский текст. Он может быть очень хорошим, полезным, умным, но журналистский текст создан конкретным человеком, имеющим фамилию, и она внизу написана. Иногда это псевдоним, но, значит, человек должен был закрыться. Журналистика отличается личностным началом, и я как читатель эту личность в тексте должен увидеть. Для того чтобы читатель увидел эту личность, в тексте должно быть что–то: "я ходил в грязных сапогах по ферме" или "я поругался с главой администрации". Ага, значит, журналист там был. Я не говорю, хорошо это или плохо. Я фиксирую, что в тексте есть некое личностное "я". Если это "я" меня удовлетворяет, я вхожу с ним в контакт и сквозь призму этого "я" пытаюсь войти в контекст. Если нет личности, я вообще никуда не вхожу, я не буду это читать.
    Но, с другой стороны, непрерывное повторение "я", не рефлектированное, никак не обоснованное, тоже не прибавляет личности. Реально, на практике, есть три образа я. Первое – это некое "мы". Когда везде сплошное "мы", которое никак нельзя идентифицировать, а подпись стоит "Петрова". И какая это Петрова, и как она выглядит – ничего понять нельзя. Второй вариант – это некие "они", когда в тексте вообще нет ничего личностного, никакого образа автора. И третье – это "я", когда журналист каким–то образом себя встраивает в текст в качестве либо действующего лица, либо наблюдателя, либо аналитика, либо любой другой фигуры, которая существенно участвует в событии.
    Понятно, что соотношение компонентов возможно разное. В тексте может быть на девяносто процентов описание конкретной ситуации, два–три предложения по образу разумного действия и два слова, что я тут был и все это видел своими глазами. Или в тексте может быть пять процентов ситуаций, которые всем известны, пятьдесят процентов площади отведено под размышления и процентов пятнадцать под свои переживания. Значительная часть аудитории начнет сопереживать. Происходит эффект заражения, попробуйте заразить аудиторию. Это тоже полезно, здесь нет никакого криминала. Соотношения могут быть любыми, но если вы отстригли какой–то фрагмент, текст выпадает из журналистики. Он есть, но он неполноценный. Я буду все время говорить об этом, все должно быть в какой–то мере. Если чего–то нет, это не журналистика. У нас в журналистике очень много подобия журналистики, которое никто не может разобрать. Итак, первый комплекс ответов – о чем. О ситуации, об образе разумного действия и о себе.
    Второй комплекс – смысл, или что именно сообщается. Если вы сделаете текст, в котором будет только описание конкретной ситуации плюс методика, проект участия в ее разрешении и немножко отсебятины – это уже будет журналистика. Но если вы хотите сделать более приличный текст, то надо добавить еще две вещи. Во–первых, оценка. Журналистский текст не может быть безоценочным, это не докладная записка. Любой читатель, получивший информацию о какой–то ситуации, о каком–то образе разумного действия или о поведении журналиста, задает себе вопрос – в чем смысл? Зачем это все было нужно? Как это оценивать? Как к этому относиться? Если читатель продвинутый, он сам может дать ответ на эти вопросы. Чаще всего нашему читателю даются подсказки. Вот ситуация: социальные сироты – это хорошо или плохо? Ему только что доказывали, что плохо, и вдруг к нему выходят и говорят: "Замечательно, получают полторы тысячи рублей, прямо на всем готовеньком". Как к этому относиться? То есть большая часть социальных проблем, в пространстве которых живут наши люди, требует версий, требует разных оценок. Для того чтобы читатель разобрался в чем–то или чтобы он имел варианты отношений к чему–то, мы должны предложить ему разные оценочные схемы. В мировой журналистике есть закон, по которому внутри журналистского текста должно быть две оценки любого явления. Журналист описывает некий факт, после этого приглашает двух экспертов и в тексте пишет: "Петров думает так, а Сидоров думает так". В материал встраивается два разных мнения, с тем чтобы аудитория имела возможность сопоставить разные оценки и выбрать для себя свою версию. Это важнейший профессиональный критерий мировой журналистики. У нас этого нет. У нас журналист – судья в последней инстанции, он дает оценки, приговоры, он же приводит их в исполнение.
    Во–вторых, объяснения. Если оценка предполагает формирование отношения или, по крайней мере, создание иллюзии выбора отношений, то объяснение смысла текста предполагает предъявление понимания, выявление причин и следствий. Вы описали ситуацию, и естественный вопрос, который возникает у читателя – почему это вообще возникло? С чего это вдруг на уровне президента, на уровне правительства, на уровне фондов все вцепились в проблему социального сиротства? Хорошо, если вы сами поставили этот вопрос и дали на его ответ, а если дали два ответа – это вообще замечательно. Вы – профессионал. Некая объяснительная схема, некий объяснительный слой за текстом – это и есть вклад журналиста в осмысление ситуации, в котором, так или иначе, нуждается любая аудитория. Понятно, что описание, оценка и объяснение могут соотноситься в тексте по–разному. Но снятие любого из этих компонентов превращает текст в неполный, в непрофессиональный.
    И третий вопрос – как это сделано, или выразительная структура текста. Три вещи, на которые здесь нужно обратить внимание. Во–первых, качество языка. Учитывая, что газеты вынуждены обращаться к разным категориям читателей и болтаться на пятачке всеобщего понимания, язык газеты всегда хуже, чем язык любого из категории читателя. Во–вторых, это то, что называется выразительные ресурсы журналистики. Можно выделить три группы выразительных ресурсов – факты, образы и постулаты. Что такое факты? Это те самые описания явлений действительности, сделанные с большей или меньшей яркостью. Почему это выразительные ресурсы? Потому что я могу и оценить, и объяснить, и направить внимание читателя просто умело склеенными фактами. Сами по себе факты – это инструменты, пользуясь которыми, мы можем делать хороший текст. В журналистике много приемов использования фактов, которые приводят к нужному для автора результату. Второй выразительный ресурс – это образы культуры. Я имею в виду, конечно, не художественные образы, а некие слова и словосочетания, которые несут опыт оценки или объяснений чего–то. Умение блеснуть цитатой, хотя бы из словаря иностранных слов, блеснуть каким–то образом культуры, который известен аудитории, означает, что журналист профессионально работает в этой среде. Игра на образах культуры – огромный выразительный ресурс, этим надо уметь пользоваться. И, наконец, постулаты как выразительные ресурсы. Под постулатами понимаются некие суждения, которые, по мнению аудитории, никто не смеет оспаривать. Это аксиомы, пословицы, поговорки, народная мудрость, цитаты и прочее. Речь не о том, верит или не верит в это аудитория. Речь о том, что она рассматривает эти суждения как не требующие доказательств. Когда в тексте вместо долгих занудных рассуждений журналист с блеском использует пословицу или умную цитату, мысль великого человека, он опять же сжимает свой текст и становится более понятным аудитории. И в–третьих, повествовательная структура или композиция. Я имею в виду некую логику предъявления материала. Журналист вываливает на лист свой текст как попало, потом слегка правит, потом редактор вычеркивает самые замечательные места, и после этого текст идет на газетную полосу. Между тем, конструирование текста – это хладнокровная интеллектуальная работа, все надо выстраивать. Надо знать цель и под нее конструировать этот текст. К сожалению, такая холодная конструкторская работа у нас совершенно не в почете, мы люди творческие, и первая интуитивная конструкция кажется нам самой хорошей. На самом деле она всегда не лучшая. Если текст выстроен, там должна быть внутренняя струна, которая все обобщает. Настоящий журналистский тест – это всегда ответ на единственный вопрос. Лучше всего, если формулировка этого вопроса уйдет под заголовок, чтобы человек сразу же знал, что именно мы будем обсуждать. Журналистские тексты – это не художественное чтение, когда мы можем разгадывать загадки. Это чтение, в ходе которого я получаю информацию и ответы на некоторые вопросы. Существует совершенно жесткая схема. Во–первых, вы предъявляете читателю картинку. "Я шел по улице и в канализационном люке увидел мордашку милого мальчика". Дальше вопрос – почему дети оказываются в канализационных люках? Следующий обязательный блок – альтернативы. Версия один – дети оказываются в канализационных люках, потому что у них такие родители. Версия два – дети оказываются в канализационных люках, потому что это кому–то выгодно. Первую версию озвучивает представитель какой–нибудь государственной структуры, вторую версию озвучивает правозащитник. Есть третья, четвертая, пятая версия по любому вопросу. Журналистский текст начинается тогда, когда вы предъявляете читателю как минимум две версии. Если в тексте есть одна версия начальника РОНО – это не журналистика, как бы красиво это ни было изложено. Я как читатель должен видеть – вот два подхода, две точки зрения. Следующий блок – аргументы. Обе точки зрения имеют право на аргументацию. Я должен дать право высказаться и тому, кто считает, что детям в люке хорошо, и тому, кто считает, что там плохо. Это журналистика. Если вы убрали аргументацию одного, дав возможность высказаться другому – это за пределами журналистики. И последний блок – то, о чем писался этот текст, образ разумного действия. Что надо делать? Вы должны мне хоть что–то сказать, чего ради вы затеяли такой длинный разговор. Если вы не знаете ответа на этот вопрос, то вы должны четко сказать: "Извините, есть три версии, но нет решения. Дорогие читатели, пишите письма. Давайте думать вместе". Но это худший вариант. Писать письма и так будут, если вы сумеете это раскрутить.
    Итак, есть пять обязательных структурных элементов. Но есть еще один, самый главный, хотя и совсем необязательный. Его можно разместить где угодно, он называется образный ориентир. Я не знаю, как это теоретически обозначить, покажу на примере. У Анатолия Аграновского есть материал, называется он "Аскания Нова". Первая фраза, первый абзац: "Моему сыну исполнилось пятнадцать лет, он подвел меня к двери и показал на зарубку: оказалось, что его рост сравнялся с моим. Я понял, что в пионерский лагерь мы в этом году не поедем. Так мы оказались в Аскании Нове". Пустяк, но журналист объяснил мне, как он там оказался. После этого он пишет, что есть проблема: министерство сельского хозяйства Украины потребовало распахать заповедник Аскания Нова. Огромный добротный чернозем, там бегает сто пятьдесят канн и не дает пахать. Министр земледелия подписал приказ – пахать. Осталось отловить этих канн. И вот приехал Аграновский в отпуск со своим сыном и об этом узнал. Можно было бы негодовать, но он не негодует. Он едет к этому министру и берет у него интервью: почему, по вашему мнению, надо вспахать Асканию Нову? Тот говорит: очень просто, сто пятьдесят тысяч гектаров чернозема, должно быть тридцать центнеров великолепной твердой пшеницы с каждого гектара, получаем полтора миллиона долларов чистой прибыли с каждого этого гектара только этого участка. Сейчас у нас там бегает сто пятьдесят никчемных канн, от которых никакого толку. Он все это сказал в микрофон, и по–своему он был абсолютно прав. А после этого журналист идет к экологам, которые говорят, что этих канн всего триста, что эти канны несут в себе много чего хорошего. "Наконец, – пишет Аграновский, – совсем отчаявшийся эколог сказал: вы знаете, у этих канн – самое целебное молоко в мире. И тут я сломался. Десять литров этого каннского молока заменяют собой множество каких–то витаминов. Спор не мог быть решен, и мы на прощанье с этим министром пошли куда–то, и тут мы замерли: на пригорок перед нами влетела золотая канна. Несколько секунд эта золотая канна стояла в лучах заходящего солнца, и вдруг она исчезла. Ошалевший министр повернулся ко мне и сказал: о чем это мы?" И все. Нужно найти эту деталь, придумать, если ее не было. Это я называю "образный ориентир". Найти образ, словосочетание, картинку, благодаря которой текст будет разворачиваться в нашей памяти. Это и означает сделать действительно журналистский текст, а не донос, не объяснительную записку и прочее, на что сейчас так похожа наша журналистика.
    Конечно, это голая схема, жизнь значительно сложнее всего этого, но знание этой схемы позволяет избежать некоторых типичных ошибок.

Оглавление