Толерантность
  Декларация
  История
  Словарь
Лики толерантности
Библиотека
  Библиография
  Клуб
Мастерская
  Мастер-класс
Форум
О нас

 

Портал: Институт социального конструирования Центр социальных инноваций Толерантность

БИБЛИОТЕКА. СМИ

В ПОВЕСТКЕ ДНЯ СОЦИАЛЬНОЕ СИРОТСТВО: "ДЕТИ УЛИЦ" НА СТРАНИЦАХ РЕГИОНАЛЬНЫХ ГАЗЕТ

Оглавление
Наталья МУРАВЬЕВА, проректор Академии коммуникационных технологий

"Сложности" стиля в газетных материалах на тему социального сиротства

Журналистский текст начинается с обозначения проблемы, осмысления ситуации, с попытки найти способы действия в этой ситуации. Но если у нас есть понимание ситуации, некое знание, некие информационные и проективные ресурсы, но нет способа выразить все это – текст не получится. Отсюда важность так называемых выразительных ресурсов журналистики. Можно называть это проще – языковой опыт журналиста. Почему это лучше, чем "выразительные ресурсы"? Чтобы не было путаницы с другим, широко известным, понятием – "выразительные средства". Это метафора, или сравнение, или антитеза – все это выразительные средства. А "выразительные ресурсы" – это любые, даже самые обычные слова – например, "стол" или "семья". За этим словом нет выразительности, но оно является способом выражения, подачи информации.
    Итак, у нас есть язык, и у нас, очевидно, есть некое отношение к языку. И неважно, понимаем мы это, осознаем или не осознаем, это не имеет значения. Но мы какие–то надежды связываем с языком, начиная писать. Каждый себе говорил, хотя бы раз в жизни: не могу найти нужное слово. Значит, есть некое ощущение, что такое – нужное слово.
    Если говорить о языке газеты, какие качества языка важны?
    Часто говорят, что текст должен быть доступным для конкретной аудитории. Но может ли журналист быть уверенным, что он знает языковой опыт своей аудитории? Понятие "доступность" очень субъективно. Вы можитепримерно представить себе языковой опыт аудитории, но не можите утверждать, что он действительно таков, каким вы его себе представляете. А вот понятность текста – это то, что от журналиста зависит. Однако, что такое "понятно"? бытует такое мнение: чтобы боло понятно, не надо заимствований, не надо терминов, не надо устаревших слов, новых слов, наверное, тоже не надо, потому что и с ними у читателя могут быть проблемы. Так мы зайдем очень далеко, у нас останется слов триста. На самом деле, чтобы добиться понятности, журналисту не надо отказываться от слов, ему надо знать, что значат те слов, которыми он пользуется, он должен чувствовать слово. Это и есть языковой опыт, и его можно приобрести – с помощью различных упражнений (См.: Муравьева Н.В. Я говорю o ты говоришь. Практикум по культуре речи // Русская речь. 1998. NN 1, 4; 1999. NN 1, 6.). Они просты, но есть одно обязательное условие: их нужно делать каждый день.
    Пойдем дальше. На второе место можно поставить требование баланса: не используй больше слов, чем нужно, и не используй меньше слов, чем нужно. В таких случаях журналисты обычно требуют краткости. Относится ли это требование к языку? Почему вы сокращаете текст или дописываете его? Не потому, что он кажется вам кратким или длинным. А потому, что информации не хватает или ее слишком много. Но тогда краткость оказывается лишним качеством в нашем списке необходимых качеств газетного языка (и вообще надо говорить не о краткости, а об информативности, но это уже проблема содержания, а не стиля). Вместо краткости – сбалансированность. Замечено, кстати, что мы, русские, реже пропускаем информацию, чаще –дублируем, повторяем ее, нам кажется, что нас не поймут. Поэтому мы, например, говорим: семья С. по своему материальному положению небогатая; скрытая подоплека; маленький нюанс; максимально убраны; совершенно пустой карман; абсолютно ненужная вещь. Избыточность в языке – это наша особенность. Иногда это идет от нашей эмоциональности. Или от неясности нашей мысли.
    На третьем месте будет качество, называемое в лингвистике ситуативностью. Для газетного языка ситуативность – это точное понимание того, какие языковые средства (стандартные и выразительные) уместны с позиции цели материала (в том числе, и тех целей, которые задаются жанром), а какие – нет.
    Наконец, в нашем списке будет правильность – соответствие норме, которая показывает наилучший, образцовый способ выражения информации. Поэтому в любой редакции должны быть обычные школьные учебники по русскому языку и словари (толковый и орфографический, синонимический и фразеологический, а дальше – любой другой); они и помогут разрешить споры о том, правильно или неправильно журналист использует слово или строит фразу. А на основе этой правильности журналист может добиться понятности, может добиться баланса, может добиться образности, потому что образность строится именно на точном знании смысловых возможностей слова. Возьмем, например, слово "худой". Худым может быть человек – это одно значение. Худыми могут быть штаны или рубашка. Худым может быть мир. Но можно ли использовать слово "худой" в сочетании со словом "карман"? С точки зрения корректора, это неправильно, это нарушение нормы. Но это понятно, это информативно, и это ситуативно, то есть выразительно, нестандартно и позволяет сделать нужные акценты. Основные требования выполнены. Журналист обеспечил все, что нужно для общения с читателем. И читатель, который ощущает эту неправильность, эту шероховатость, скорее будет благодарен журналисту – и за точность мысли, и за словесную игру.
    В том, как соблюдаются эти общие требования в СМИ, мы видим три основных мотива речевого поведения журналистов – речевая свобода, речевая простота и речевая актуальность. Каждый из этих мотивов имеет две стороны, может проявляться двояким образом. В чем, например, суть мотива речевой свободы? "Я хочу быть свободным", "все равно как, но только не так, как было". С одной стороны, этот мотив проявляется как речевая раскрепощенность, а с другой – как речевая анархия. Журналист начинает сдвигать значения слов, меняет их, он начинает втягивать в употребление все, что можно. Это и есть речевая раскрепощенность – рождение нового слова и поиск новых способов выражения, а не получение их по наследству. Но при этом журналисту на самом деле безразлично, где взять эти новые языковые средства. Пусть это будет заимствованное слово. Если есть подходящий жаргонизм, давайте возьмем жаргонизм. Если есть устаревшее слово, давайте возьмем устаревшее слово. Формируется новый язык, суть его новизны в том, что он другой. Как к этому факту относиться? Конечно, это освежение языка. Но здесь нужен тонкий вкус, потому что если вкуса нет, то получится примерно такая фраза: "Я курила ее "Бело–мор", впервые маясь скотской привлекательностью, заманчивостью зла и отменяемостью – одна за другой – библейских  парадигм в последнем человеческом веке" ("НГ", 1996 г., 21 февр.) [парадигмы, а не заповеди или истины, скотский, а не отвратительный или низменный]. Это уже речевая анархия. На самом деле журналист здесь много теряет, хотя и приобретает свежий язык. Он теряет все языковые единицы, которые были раньше, как бы утрачивает их. Потому что начинает использовать их по–другому. А по каким законам – этого читатель не знает. И, естественно, он будет воспринимать это как некий эпатаж, как некую самореализацию журналиста. Тем самым утрачивается основное качество газетного текста, если исходить из декларируемой информационности СМИ.
    Теперь речевая простота. Мотив понятен – "Я хочу быть доступным". Чем это может обернуться? С одной стороны, это может обернуться действительно упрощенностью способа выражения. И это хорошо. А с другой стороны, это может обернуться речевой наивностью. Например, вы говорите "боги пали". Так нельзя сказать, если следовать за нормой литературного языка. А почему нельзя? Ведь говорят же "кумиры пали". Кумиры и боги – это одно и то же. В определенном контексте – да. Ну, раз кумиры пали, то и боги пали. Это логика речевой наивности. Еще один пример. Как известно, у абстрактных существительных, в отличие от конкретных, нет формы множественного числа. Но ведь можно сказать "две жизни", хотя слово "жизнь" – это абстрактное существительное. И если можно сказать "две жизни", то, очевидно, любое другое абстрактное существительное можно использовать в форме множественного числа. Так появляется фраза: "Криминалы с улиц не исчезнут". Из–за той же речевой наивности в газетных текстах так много случаев неправильного управления – например, "поразмышлять что–то". Срабатывает закон аналогии. И человек, наивный в своем речевом поведении, будет стремиться к тому, чтобы упрощать для себя языковую ситуацию. Речевая наивность приводит к тому, что репертуар языковых средств сужается, вы неизбежно отбросите какие–то элементы, потому что оставшиеся будут выражать все требуемые вам смыслы.
    И, наконец, речевая актуальность. Суть этого мотива – "Я хочу говорить на современном языке". Одно проявление речевой актуальности – это речевая идентичность. "Я хочу говорить на языке моего коллектива сегодня, сейчас, в настоящее время". Проблема заключается в том, готов ли человек принять на себя ответственность за формирование этого современного языка или не готов. Если вы не готовы к этому, то вы оказываетесь под влиянием речевой моды. Речевая мода для газетного языка – это нежелание принимать на себя, по тем или иным причинам, ответственность за выбор языкового средства и формирование языка. Например, штамп – это следствие речевой моды.
   Все это общие требования к языку любого газетного материала и общие "сложности", с которыми сталкивается любой журналист. Но ведь ясно, что разные газетные тексты пишутся все–таки по–разному, потому что способ подачи информации, безусловно, зависит от особенностей этой информации – темы материала, цели, которую ставит перед собой журналист, авторского осмысления событий. С какими опасностями стиля неиз–
бежно сталкивается журналист, который пишет на тему социального сиротства? Обсудим две такие опасности – "виртуальность" и "ударная оценочность".
    "Виртуальный" газетный текст – это текст, смысл которого отрывается от конкретной, физически ощущаемой реальности. Такой текст опасен в первую очередь тем, что информация, которую он дает читателю, неконкретна, и в силу этого ее нельзя использовать для того, чтобы выработать некий способ действия в описываемой ситуации. Почему это происходит? Во–первых, потому, что журналист уходит от простого языка и соглашается говорить на языке официальном: госорганы только сейчас начали масштабно решать проблему "детей улиц"; есть проблемы со здоровьем, но они, возможно, будут решаемы; для любого общества характерна взаимосвязь: с утратой или снижением потенциала общечеловеческих и духовных ценностей проявляет себя феномен развития социального сиротства; изъятие ребенка из семьи; кампания по борьбе с беспризорностью актуализировала деятельность общественных организаций по поддержке реформ в области защиты семьи и детей (и все это газетные тексты!). Чем еще плох официоз? Тем, что вы задаете определенную ситуацию общения с вашим читателем. Вы говорите: мы его учим, мы его слушаем, мы его вовлекаем. Ничего подобного. Ваш тип общения этого не предполагает. Представьте себе: вы родитель, у вас есть сын или дочка, вы пришли на собрание в школу. Выступает директор и говорит: "Учащиеся нашей школы нарушают дисциплину на перемене". Какова ваша реакция? Хотите вы с этим директором вступать в контакт? "Он чиновник, он будет думать о своих задачах, он никогда не будет думать о моем ребенке. У меня же не учащийся школы, у меня ребенок". Хотя слово "учащийся" и правильное, и понятное, и точное. Но оно неудачно, потому что оно определяет, что директор будет говорить, его точку зрения не изменить, а вы будете слушать то, что он говорит, дискуссия здесь не предполагается. Откуда все это взялось? Доказано, что язык, которым мы пользуемся, проявляет нашу личность. Когда мы говорим, мы с помощью языка рисуем себя и своих партнеров. А хочет ли читатель быть партнером? Когда вы говорите, что государственные органы масштабно решают проблему беспризорных детей, возникает вопрос: захочет ли читатель с вами что–то решать? С вами лично, а не с государственными органами, потому что это вы транслируете, вы передаете эту информацию.
    Во–вторых, материал становится "виртуальным" из–за того, что в нем появляются штампы. Иногда штампом называют то, что на самом деле является стереотипом. Стереотип – это наиболее обычный способ выразить какую–то информацию. Назовем бутылку бутылкой, ручку – ручкой, аудиторию – аудиторией. Это некий стереотипный способ обозначения, который есть самый прямой путь к предмету. Если у вас есть желание просто называть какие–то вещи своими именами, если вы хотите просто информировать, то вам нужен стереотип. Однако журналисты, которые пишут на тему социального сиротства, не хотят просто информировать ("надо воспитывать негативное отношение к семьям, которые бросают своих детей"). Они хотят возбуждать интерес к проблеме, пропагандировать, делать политику, контролировать власти. Но если журналист не хочет информировать, если информирование он не считает своей главной задачей, он вынужден отойти от стереотипа и пойти к выразительному, необычному, нестандартному обозначению. На самом деле это, наверное, не самый хороший путь. Но, тем не менее, это путь. Проблема здесь заключается в том, что журналист очень быстро, почти неизбежно от выразительных ресурсов переходит к штампам. Газетный текст рождает штампы постоянно, лингвисты спорят о том, можно ли от этого уйти. Ответ – нет, нельзя. Всегда будут рождаться штампы, только они будут заменяться новыми. Что такое штамп, и какой появляется? Существует мнение, что штамп – это слово, которое часто повторяется. Это заблуждение. Если у меня есть рука, и я буду ее называть словом "рука", то, сколько бы лет ни прошло, это слово не будет штампом. Оно будет стереотипом, обычным прямым способом обозначения данного предмета. Дальше я могу сдвинуться от этого обозначения, назвать руку по–другому – конечность, длань. И вот на этом пути я могу получить штамп. Представим, что у меня есть некий предмет, имеющий точное обозначение, – например, верблюд. Это стереотип. Но вот журналист задумался: а как бы еще можно было его назвать? На кого похож верблюд? Допустим, на корабль. Тогда пусть верблюд называется словом, обозначающим корабль (это был ко–рабль–1). Так получается корабль–2. Затем тем же словом называют еще один предмет – допустим, комбайн, это уже ко–рабль–3, потом корабль–4, и так далее. И слово "корабль" вынуждено обозначать миллион предметов. Но у слова есть смысл, состоящий из отдельных элементов. Если слово проецируется на новый предмет, смысл должен отражать качества
этого предмета. Так слово лишается смысла, языковая единица опустошается. Например, что сделали с акулой? Превратили в акулу империализма. Айсберг – замечательное слово. Что журналисты сделали с этим айсбергом? Айсберг – это то, что составляет незначительную часть явления, это уже не глыба льда в море–океане. К штампу мы приходим от выразительности: старт новой кампании открывает зеленую улицу общественным организациям, работающим с "детьми улиц". Русский язык очень богат, он дает нам много возможностей, но у журналиста мало времени, иногда мало выразительных ресурсов. Поэтому в описаниях жизни детей–сирот образные средства журналисты берут из ближайших тематических полей (грошик на ладошке, солнечный зайчик, в лучах воспитательного прожектора), поэтому неизбежны самоповторы (Назовем два источника, которые представляют интерес для журналистов: Бессарабова Н.Д. Из метафорического фонда. Словарь //Журналистика и культура русской речи. Вып. 4–7. М.: Изд–во Моск. ун–та, 1997–1999; Солганик Г.Я. Стилистический словарь публицистики. М.: Русские словари. 1999. ). Если бы был словарь, можно было бы как–то решить проблему, но словаря часто, увы, нет. Поэтому остается надеяться только на себя. Журналист с плохой памятью – это не журналист. И еще – если вы не можете найти хороший, качественный выразительный ресурс, то бог с ней, с этой образностью, скажите понятно, и этого будет достаточно. Думаю, читатель будет вам благодарен.
    При "ударной оценочности" газетный текст становится инструментом эмоционального влияния, эмоционального давления на читателей. Вы узурпируете право оценивать ситуацию и теряете возможность диалога с читателем. Для этого журналист активно использует любые доступные говорящему на русском языке средства прямой и косвенной оценки, возможна даже фраза, в которой оценочных элементов оказывается больше, чем неоценочных. Естественным образом разговорные, сниженные слова вписываются в официальный контекст, где речевая ситуация требует строгой книжной лексики. Принципу "ударной оценочности" подчиняются даже традиционно изобразительные средства (например, метафора, метонимия или эпитет).
    "Вид брошенных, голодных, затравленных жизнью детей является одним из самых сильных потрясений".
    "Господи, ну разве можно такое прощать? И сестренку его – опухала от голода – тоже недавно перевели в детдом. Надеюсь, временно, ведь должна же что–то понять наконец ее мать" ("Южноуральская панорама", 1998 г., 19 февр.).
   "И действительно, тех, кого объединил клуб "Вместе", просто глупо делить на дающих и берущих, инвалидов и здоровых, нуждающихся и опекающих. Их общение – сплошной обо–юдополезный обмен сопереживанием, заботой и радостью. И это отнюдь не преувеличение. Просто констатация факта" ("Речь", 2000г., 4 дек.).
    "Виртуальность" и "ударная оценочность", однако, не являются неизбежным злом. Но чтобы найти правильный выход из этих стилистических тупиков, важно понимать, почему они возможны и почему столь вероятны в газетных материалах на тему социального сиротства.
Сегодня ситуация в языке СМИ очень интересная, потому что язык находится в стадии формирования и изменения. Единое представление о языке газеты – это сегодня миф, все зависит от целей, которые ставит перед собой издание или конкретный журналист – информировать, воспитывать, формировать, контролировать. Когда журналист вступает в общение с читателем, он интуитивно выбирает одну из линий поведения. Какие линии здесь могут быть? Вы можете быть нацелены на читателя: воспитывать, пропагандировать, пугать и т.д. Можете нацеливаться на окружающий мир, (так, например, делают люди науки: хотите это читать – читайте, хотите понимать – понимайте, не понимаете – прикладывайте некоторые усилия, чтобы понять, или до свидания). А можно нацеливаться на контакт, на взаимодействие с аудиторией. Чтобы читатель не убежал, чтобы остался, чтобы продолжал со мной как журналистом общаться. И, наконец, можно нацеливаться на себя самого (хочу самовыразиться – и самовыражаюсь).
    Если вы активно нацелились на читателя, то вы легко придете к "ударной оценочности". Вы будете воздействовать на своего собеседника, всячески его убеждать, а в результате не сможете удержаться от оценочных слов, при этом для того, чтобы продолжать воздействовать на читателя, вам придется использовать все больше и больше таких средств. Этому будет подчинено все в тексте. Полезно здесь привести результаты одного небольшого эксперимента: журналистов, пишущих на темы социального сиротства, попросили дать ассоциации на слово "сирота". Среди этих ассоциаций были и другие наименования сироты – "беспризорник", "преступник", "подросток", "детушки", "ребятишки". Если вы будете создавать какие–то метафоры или какие–то эпитеты, они обязательно будут оценочными, причем оценка, конечно, может быть и отрицательная, и положи–
тельная. Это не имеет никакого значения – ощущения читателя одинаковые: он не сможет сопереживать тому, о чем вы пишете, – вы слишком давите на него. Однако нередко такое языковое решение журналиста объясняется легкостью этого способа воздействия и отсутствием у журналиста рациональных аргументов. К тому же здесь явно прослеживается влияние на газетный текст публичной речи. Только на первый взгляд может показаться, что публичный текст – это то же самое, что и газетный материал. Основная задача публичного текста – это убеждение публики, это перемена образа ее мысли и образа ее действия. Чаб–то эта цель достигается средствами эмоционального воздействия, поэтому публичный текст должен быть наполнен тем, что называется в риторике тропами и фигурами. Есть журналисты, которые пользуются этими приемами. Но если вы будете читать эти тексты, вы сразу увидите, что не поставили бы этот текст на полосу в своей газете.
    Теперь ситуация, когда вы ориентируетесь на реальный мир, на информацию о нем. Если это на самом деле будет так, вы напишете очень простой, прозрачный текст, где слова, в основном, используются в прямом значении, у вас не будет выразительных средств, у вас будет очень простая конструкция фразы – все потому, что вам нужно назвать предметы, вы не хотите никаких мнений по поводу предмета. Однако проблема заключается в том, где вы получаете информацию о ситуации. Допустим, вы берете статистические материалы в каких–то научных исследованиях, идете в милицию, в комиссию по делам несовершеннолетних. Если вы плохо знаете ситуацию, если вы доверяете вашему источнику информации, если вы в своем речевом поведении не настроены на язык разговорный (которому, кстати, открыты все двери в СМИ), то вы будете идти за языковым поведением того, кто дает вам какие–то сведения. Как источник информации он для вас авторитет, и в силу этого он становится для вас авторитетом языковым. Плохо разбираясь в ситуации, доверяя своему источнику полностью, вы будете выражаться его словами. Так простой, обыденный язык подменяется научным или официальным. Часто журналисты говорят, что не могут исправить язык чиновника. Здесь есть только один путь: добиться того, чтобы чиновник заговорил с вами простым человеческим языком. Надо сказать ему: я не понимаю, что это. Человек, который выпадает из обычного способа общения, снимает свою языковую маску официальности. По–другому не бывает, потому что если вы не будете устанавливать с ним контакт, если вы не будете с ним сотрудничать, вы не добьетесь своей цели. ваша цель – получить информацию, и значит, здесь надо быть гибким человеком, не говорить себе, что человек, который дает вам информацию, вам не важен, вам нужна только информация, а человек этот вообще плохой. если мы человека не любим, мы его не слушаем, мы никогда с ним не согласимся, мы никогда не услышим его аргуманты.
    Как видим, журналист, который пишет на темы социального сиротства, сталкивается не только с общими, но и с особыми "сложностями" стиля. Только с учетом этого он сможет точнее осознать, к чему он стремится и какой язык он получает.

Оглавление