Толерантность
  Декларация
  История
  Словарь
Лики толерантности
Библиотека
  Библиография
  Клуб
Мастерская
  Мастер-класс
Форум
О нас

 

Портал: Институт социального конструирования Центр социальных инноваций Толерантность

БИБЛИОТЕКА. СМИ

МЫ - СОГРАЖДАНЕ (СМИ и общество)

Оглавление

Между "Что делать..." и "Что делать?": пресса и общество в ситуации повышенного риска

Юрий КАЗАКОВ, эксперт Фонда защиты гласности, член Большого жюри СЖР

"Задумаемся над элементарным посылом: национальное угнетение проявляется в этническом разделении труда, при котором угнетающая нация или псевдоэтническая группа создает условия для своего более высокого образовательного уровня и захватывает сферы управления, науки, искусства, образования, информации, - вытесняя угнетаемых, сферу материального производства, на тяжелые и вредные для здоровья работы. Если бы в России действительно существовал антисемитизм, то евреи трудились бы, к примеру, в шахтах или плавили металл и их дети не пробились бы в ВУЗы. Но в стане шахтеров и стане плавильщиков их нет, зато среди управленцев и собственников угольных, металлургических и других предприятий вредного производства евреев немало. Конфликтность национальных отношений не определена свыше, не взята из природы. Конфликтность порождена сатанинским замыслом жизнеустройства - разделяй и властвуй, - который исповедует надгосударственная еврейская мафия"1. Этот отрывок - фрагмент передачи "Антидеза", часть текста, объединенного стилевым приемом "голос за кадром". Поскольку во всех эпизодах своего появления в пятнадцатиминутной передаче этот женский, заметим, "голос" не был отличим - в идеологии подхода, в логике подбора фактов и аргументов, и т.д. - от заявляемого автором-журналистом (ведущим) и подкрепляемого экспертом (правоведом, доктором юридических наук), фрагмент позволяет достаточно уверенно судить о целом.
    Вышедшая в многомиллионный утренний воскресный эфир "3 канала", "Антидеза" вызвала к жизни, в том числе, обращение в Большое Жюри Союза журналистов России президента Межрегионального фонда "Холокост" Аллы Гербер.
    Как член Большого Жюри свидетельствую: в открытой, "проясняющей" части заседания БЖ (сами решения БЖ вырабатываются затем за закрытыми дверями), прямым и жестким образом столкнулись две принципиальные позиции по отношению к этой и подобным ей публикациям.
    Эксперт-этнолог, чье заключение заслушало жюри, выразила мнение: на полосы и в эфир, в силу крайней деликатности, чувствительности сферы межэтнических отношений, журналисту следует тащить далеко не все - просто потому, что читатель и зритель не всегда подготовлен к адекватному восприятию негативной этнической информации.
    Эта позиция получила жесткую отповедь "виновников торжества": и правовед, делившийся в кадре "экспертными" откровениями определенного свойства2, и политик-генерал, чей текст в одной из газет фрагментами до запятой совпадал, как выяснилось по ходу заседания, с текстом "от автора" рассматривавшейся передачи3, оказались ярыми поборниками и защитниками свободы слова. А, так вы полагаете, что наш народ не дорос до того, чтобы самому разбираться в информации? Вы считаете, что кто-то должен решать, что народу полагается знать, а чего не следует? Это мы уже проходили, довольно! Таким был смысл произнесенного в ответ на занятую "профильным", напомним, экспертом "профильную" же позицию, смысл которой сводится к известному "не навреди".
   
    Почему не "Не навреди!"

    Можно сказать, что эту же позицию, но в более жесткой форме занимает Валерий Тишков, директор Института этнологии и антропологии РАН. Некоторое время назад он сформулировал одну из актуальных задач дня для прессы и общества следующим образом: "Важно противодействовать экстремизму через отказ в публичности". Приведя конкретные примеры того, как журналисты, не справляясь с этническими стереотипами, с расистской демагогией политиков (в том числе и откровенно лгущих), подвергают российское общество дополнительному риску, Тишков заявил: "На ТВ-экранах и в печати не только не должны появляться и цитироваться активисты экстремизма, но и сообщения на эту тему должны носить дозированный характер, без пересказа аргументов и показа, как это делается"4.
    Основания, побуждающие известного ученого, занимающегося тяжелейшими этническими конфликтами и постоянно имеющего дело с ролью слова в их развитии, понятны. Специфика профессионального поведения журналиста в этнически ориентированном массово-коммуникационном пространстве, в сфере межэтнической коммуникации предполагает повышенный уровень риска: как собственно профессионального, так и общественного. (Строго говоря, любой "не позитивный" и даже "позитивный" текст, затрагивающий проблемы межэтнических отношений, по определению, в силу специфики влияния публичного слова на индивидуальное и массовое сознание, может рассматриваться как фактор риска - прежде всего, там, где обнаруживает себя выраженное, открытое, или латентное, до времени скрытое неблагополучие ситуации.)
    Но обратим внимание: предлагаемая им прессе в качестве оптимальной с точки зрения общественных интересов, то есть разумной и нравственной, позиция не безукоризненна, ибо находится в серьезном противоречии с принципом (и конституционной нормой) свободы слова, свободы массовой информации.
    Если говорить очень грубо, схематично, профессиональная проблема выбора журналистом методов работы в области "межэтнического" и "межконфессионального" отражает в массово-коммуникационной сфере проблему глобальную, хорошо знакомую на личном опыте каждому из нас: столкновение, а зачастую и сшибку различных прав и свобод (и стоящих за ними интересов), относящихся к правам и свободам человека.
    При этом повышенная сложность задачи выбора журналистом таких методов, средств, приемов заключается в том, что в ситуациях повышенного общественного и профессионального риска он принуждаем самой своей профессией, ее спецификой выбирать методы именно профессиональные, позволяющие проявлять явные и скрытые сущности ситуации, давать обществу возможность зафиксировать положение дел как ненормальное, дискомфортное, опасное, невыносимое.
    Здесь-то и проявляется различие профессиональных подходов, за каждым из которых стоят не просто профессиональные знания, но и профессиональные представления об адекватном выражении и защите общественных интересов.
    Обращаясь к картинке-ситуации: условные этнолог и журналист, воплощающие побудительные и сдерживающие начала подхода своих профессий, выберут, надо полагать, различные способы поведения возле камня на горной тропе, предположительно удерживающего склон от камнепада. Предполагаю, что этнолог, опираясь на знание о бедах по неосторожности или небрежности, оценит ситуацию и устойчивость конструкции на глаз. И при малейшем сомнении в безопасности займется расстановкой предупреждающих или даже запрещающих знаков таким образом, чтобы исключить даже и случайную угрозу другим путникам. Ну, а журналист, также не лишенный инстинкта самосохранения и заботы о ближних? К ужасу этнолога, он, скорее всего, не ограничится визуальной оценкой ситуации. И попытается тем или иным образом проверить устойчивость конструкции - маркировав опасное место надписью "На свой страх и риск" для идущих следом. Разумеется, что понят этнологом он не будет. Кто прав?
    Оба, каждый по-своему.
    Обратим внимание: этнолог, опираясь на личностно-профессиональные этические установки (не являющиеся профессиональными нормами), в ситуации риска потребует от журналиста следования наиболее близкой его профессиональной позиции логики "не навреди" - линии социально нагруженного здравого смысла.
    Но развитая журналистская среда, союз или цех, десятилетиями обдумывающая тему "общего" и "отдельного" в профессии и выстраивающая социально ответственную линию именно журналистской морали, будет оценивать поступок коллеги прежде всего по критериям соответствия именно своим профильным нормам, правилам поведения, методам действий.
   
    Ловушка "сбалансированности"
   
    Переходя от примера-аналогии к теме столкновения прав и свобод, необходимости в конкретной ситуации отдавать предпочтение одним перед другими, замечу, что среди прав и свобод человека, гарантируемых человеку и гражданину "независимо от расы, национальности, языка, происхождения,.. отношения к религии" есть и право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, право на свободу мысли и слова, а равно и право свободно искать, получать, производить и распространять информацию любым законным способом.
    Мое сугубо частное дело - к какой расе или национальности я себя отношу, кто я по вероисповеданию и каковы вообще мои взаимоотношения с верой, я не хочу, чтобы эта область задевалась чьим-либо любопытством или просто не санкционированным мною самим интересом.
    Но "хочу" не означает "могу": есть ситуации, когда приоритет имеет право общества быть информированным о том, что относится и к этой стороне моей жизни, "право общества знать". Журналистика, в силу природы профессии, постоянно находится на острие этого столкновения, неразрешимого генерально, но имеющего множество частных, локальных (правовых и профессионально-этических) разрешений суперконфликта.
    И тут самое время вернуться к обращенному к журналисту требованию дозировать этнически окрашенную информацию, тесно связанному внутренней логикой с требованием к тому же субъекту проявлять, скажем так, повышенную толерантность. При том, что для многих из требующих от журналистики особой толерантности нижеследующий тезис прозвучит дискуссионно или даже неприемлемо, заметим: журналист, руководствующийся принципом чужим, заимствованным у другой профессии - "не навреди", как высшей профессиональной мудростью и доблестью, попадет в тяжелейшую ловушку изменения характера и качества ответственности за содержание предоставляемой гражданину информации. Дозируя и приводя информацию к некоему балансу (из лучших побуждений), такой журналист оказывает обществу дурную услугу. Как только работа, выполняемая им, перестает отвечать фундаментальным профессиональным критериям достоверности, точности, беспристрастности, об общественном служении приходится забыть, говорить приходится о воспрепятствовании праву общества знать правду, то есть о злоупотреблении свободой массовой информации. СМИ, выбравшее роль "дозатора" (или просто подставленное своим сотрудником, потихоньку определившим себя в защитники общества от "лишней" конфликтности), в этом случае уже не играет, а имитирует важнейшую для общества роль дискуссионной трибуны (поскольку рамки самой дискуссии им уже искажены). Адресат же журналистской "заботы", конкретный гражданин, регулярно снабжаемый "подкорректированным" знанием, в силу перекоса системы координат лишается основы для формирования адекватных представлений об окружающей действительности, а значит и возможности принимать ответственные решения.
    И зрелое общество, и развитое профессиональное журналистское сообщество заинтересованы в том, чтобы проблемные темы, в том числе и напичканные острыми вопросами, находили доступ в СМИ. Чтобы СМИ и журналисты вносили, в том числе, по праву и обязанности профессиональных коммуникаторов, свою лепту в организацию публичной дискуссии: способа конкурентного предъявления различными общественными и политическими силами своих настроений, представлений, позиций, предметного поля для умственной и нравственной работы общества по формированию собственного будущего.
   
    Регуляторы
   
    Сразу договоримся: признание полезности и важности публичной дискуссии, в том числе и в такой деликатной сфере, как межэтнические, межнациональные и межконфессиональные отношения, не снимает вопроса о допустимом в ней, точнее - о допускаемом: как человечеством в целом, так и различными общностями.
    Предметом специальной регламентации в рамках мирового и европейского стандартов подхода к свободе слова является категория материалов с признаками расизма, шовинизма, ксенофобии, антисемитизма. С этим конкретным злом международное сообщество борется, полагая, что в борьбе этой имеет в лице прессы союзника, а не противника. Роль средств массовой информации в этой борьбе и, прежде всего, в предупреждении, профилактике этого зла, очевидна. Сражения на этих направлениях ведутся не только и не столько в залах судебных заседаний, сколько в умах конкретных людей, чьи знания и представления о картине мира, включая его проблемы, подпитываются ежедневно именно средствами массовой коммуникации.
    При том, что и в сфере СМИ генеральная линия мирового сообщества выдерживается достаточно определенно, конкурентность идей и представлений, в том числе о ценностях и добродетелях, в ней заведомо иная, чем в тех же залах судебных заседаний.
    За тем, чтобы благотворная конкурентность идей и представлений не перерастала в недопустимую пропаганду, угрожающую устоям межнациональных отношений, в любом цивилизованном обществе приглядывают закон, профессиональная журналистская мораль и, что крайне важно, общественное мнение.
    Что происходит у нас?
    Конституцией РФ зафиксирован фундаментальный конституционный принцип "Права и свободы человека являются непосредственно действующими" и определена логика его применения: права и свободы человека "определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием" (ст. 18). Что касается занимающей нас напрямую сферы межэтнических и межконфессиональных отношений, то государством гарантируется равенство прав и свобод человека и гражданина "независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения…" (ст. 19) и охраняется "достоинство личности" (ст. 20). Напомним также, что положения "Гарантируется свобода массовой информации" и "Цензура запрещается" содержатся в той же ст. 29 Конституции РФ, согласно которой "не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду" и "запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства".
    Ст. 136 УК (глава "Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина", раздел "Преступления против личности") устанавливает ответственность за нарушение равноправия граждан "в зависимости от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, убеждений, принадлежности к общественным объединениям". Что же касается возможных тяжелых провинностей именно прессы, то ст. 282 УК РФ (глава "Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства", раздел "Преступления против государственной власти") устанавливает ответственность за действия, "направленные на возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды, унижение национального достоинства", а равно за пропаганду "исключительности, превосходства, либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной или расовой принадлежности", если эти деяния "совершены публично или с использованием средств массовой информации".
    И, наконец, Закон РФ "О средствах массовой информации". Ст. 29 гласит: "Не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть или вражду. Запрещается пропаганда расового, социального, национального, религиозного или иного превосходства". Ст. 4, выделяя из представимых злоупотреблений свободой массовой информации категорию злоупотреблений "недопустимых", относит к последним, в том числе, "пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной или расовой принадлежности".
    Что касается профессиональной этической нормы, то тут российская ситуация далеко не так благополучна, как нам бы того хотелось. Основная проблема - мы не имеем развитого, структурированного профессионального журналистского сообщества. Не обсуждая причин и природы этого явления, отметим, что профессионально-моральное начало, работающее в современной российской журналистской среде, имеет скорее общеморальную, чем специальную, именно профессиональную опору. на обломках Так уж сложилось: российская журналистика формируется советской, в основе которой лежала доктрина массовой агитации и пропаганды.
    И первое десятилетие "российской журналистики" революционным на этом направлении (при всех переменах в российской прессе) не оказалось. Да, в Кодексе профессиональной этики российского журналиста, принятом Союзом журналистов России, есть профессионально-моральная норма, вполне соответствующая профессиональным стандартам мировой журналистики: "Выполняя свои профессиональные обязанности, журналист противодействует экстремизму и ограничению гражданских прав по любым признакам, включая признаки пола, расы, языка, религии, политических или иных взглядов, равно как социального и национального происхождения". Замечательно точно сказано. Беда только в том, что сам Кодекс профессиональной этики вот уже семь лет живет как бы отдельно от повседневных профессиональных реалий российских журналистов, в том числе и членов СЖР, оставаясь неукорененным, да и, надо признаться, недостаточно известным документом.
    Конечно, ситуация и в российском журналистском мире не безнадежна и не похожа на броуновское движение: журналистика как профессия, поддерживающая индустрию СМИ, всеми своими колесиками погруженную в общество, каких-то рамок придерживается, в том числе опираясь на здравый смысл рядового журналиста и редактора и на развитость их нравственного чувства, на стремление ставящего подпись под номером или учреждающего СМИ не иметь проблем с тем же государственным регистрирующим органом, способным осложнить жизнь редакции, а значит и повлиять на устойчивость бизнеса.
    Конечно, и это тоже требует уточнения, ситуация в российской прессе меняется: журналистское сообщество, находящееся на этапе бурной профессионализации, многому учится, в том числе на ошибках, над многим, в том числе и в том, что относится к сфере профессиональной этики, начинает задумываться гораздо более основательно, чем несколько лет назад.
    Одним из примеров такого рода становится инициативный, самими редакциями инициируемый поиск профессиональной нормы: обычно в режиме Круглого стола с коллегами и экспертами. Но пообщавшись в ходе одного из таких Круглых столов5 с признанными, авторитетными носителями профессионального сознания, я имею серьезные основания утверждать: ожидать прорыва от журналистского сообщества в России в части становления полноценной профессиональной этики пока не приходится. Увы, даже в среде очень сильных журналистов и редакторов еще, что называется, в активном ходу представления о том, что никакой специальной этики журналиста в природе нет и не должно быть, что представление о "допустимом" и "невозможном" в профессии - это личное представление конкретного журналиста, опирающееся на его сугубо личное нравственное чувство.
    Что это означает на деле? То, что профессионал у нас, как и прежде, в сфере профессиональной практики находится между сугубо индивидуальным, личностным - и государственным (норма закона), с фактическим пропуском профессионально-корпоративного уровня. Важнейшего, заметим, для устойчивого развития журналистики как профессии, сочетающей признаки профессии свободной с признаками профессии "общественной службы". Специфика журналистики предполагает (и это подтверждается мировой практикой ее становления и существования) формирование и активное поддержание, культивирование определенных и устойчивых признаков: профессиональных добродетелей, принципов, правил, норм, закрепляющихся в виде профессиональных стандартов и традиций, - желательно без смешения с предрассудками или пережитками.
   
    Есть ли шанс у саморегулирования?
   
    "Если бы армия изначально отказалась от "штыковых атак", а взяла на вооружение высокие технологии, то давно уже все абреки сидели бы в пещерах, отваживаясь, как в прошлые века, иногда воровать скот у соседей, но никак не воевать с Вооруженными Силами России"6. Этот высокомерно-имперский по тону пассаж нехорош трижды. Во-первых, тем, что примитивизация противника, наделение устойчиво негативными чертами его образа (включая образ жизни и действий: "абрек", "пещера", "воровство") - суть типичный прием психологической войны, в общегражданском издании очевидно неуместный. Во-вторых, тем, что старое, ушедшее из языка слово "абрек" ("абреками", по Ожегову, именовали "в период присоединения Кавказа к России" горцев, участвовавших "в борьбе против царских войск и администрации"; горцы эти, уточним, были никак не "пещерными" людьми) в статье не просто "осовременивается", но и "перенацеливается". Достаточно общий термин, бывший в ходу у "присоединителей" полтора столетия назад, совершенно определенным образом "этнизируется", ибо самим заголовком статьи - "Ржавое" железо стреляет по своим. Российские войска в Чечне продолжают воевать раритетами прошлого века" - адресует читателя уже не к "горцам" вообще, а к конкретной части населения конкретной республики. Ну и, наконец, в-третьих: "нехороший" пассаж недопустимым оказывается в силу того, что публикуется "Российской газетой"7.
    Сразу договоримся: оценка абзаца, найденного в одной из авторских, то есть не редакционных (уточним это обстоятельство для порядка) статей "РГ" - частное мнение конкретного эксперта, и только. Полагая, что приведенный абзац, недопустим в государственном СМИ, тем более в издании, учредителем которого является российское правительство, то есть что он не должен был появляться, я, безусловно, подставляюсь, выступаю в роли мишени как минимум для носителей идеи самоценности свободы слова, прежде всего - в самой журналистской среде.
    Что значит - "не должен был", на каком основании? Цензора позовем или от редакторов самоцензуры потребуем?
    Нет, цензора даже и в разговор вводить не будем: благо, конституционной нормы о запрете в России института цензуры никто не отменял. И от самоцензуры журналистского цеха открестимся: негативно нагруженное слово, с силовыми линиями иного, чем требуется свободной прессе, качества.
    Внятно проговорим две позиции, заслуживающие внимания и самих журналистов, и общества. Первая: пресса, стремящаяся использовать потенциал профессиональной свободы (сознательно, вполне "корыстно" предоставляемой ей демократическим обществом, заинтересованном в публичной дискуссии как мощном и эффективном источнике и механизме саморазвития), институт репутационный в основе. На репутации конкретного СМИ и журналиста держится доверие к ним, на доверии - спрос на производимый продукт, на востребованности продукта - влиятельность, прямая и опосредованная.
    Вторая позиция. Профессиональная свобода и профессиональная репутация журналистов в значительной мере зависят как от ограничений, налагаемых на прессу институтом внешнего, государственного регулирования, так и от признания самой прессой этого института единственно легитимным. Стремление минимизировать пространство опеки института государственного регулирования, имманентно присущее независимой прессе8, на практике сводится к трем несовпадающим линиям поведения их носителей.
    Первая линия: СМИ становится полем отвлекающей, антидемократической в основе борьбы за дурную "самость": в том числе и откровенно негативного рода. Крайние в числе других - случаи, когда квазипрофессиональное начало9 при этом откровенно, цинично испытывает на прочность общество, государство и саму профессию, идет ли речь о демонстративном презрении к общественной морали или о попытках проверить качество общественных устоев, прощупать восприимчивость граждан к нацизму, например10. В случаях такого рода мы сталкиваемся с квазижурналистикой, территорией "дикого поля", но никак не с уважаемой, социально ответственной профессией. За позицией подобного рода обнаруживается, как правило, не отсутствие профессиональных знаний и навыков, а откровенное пренебрежение ими. Или нормы, требования, интересы иных профессий, чуждых журналистике. Говорить о профессиональной этике этой категории пишущих и снимающих, а равно и с этой категорией - время терять; тут должен действовать, причем жестко, повсеместно и повседневно закон.
    Вторая линия поведения - это СМИ, журналисты, редакторы, хозяева которых попросту не задумывается о профессионально-этической составляющей: ни как о сильном репутационном ограничителе, ни как о резерве свободы. Как правило, ситуация эта относится к пришедшим в профессию в 90-х годах, что называется, с улицы. При различных мотивациях хозяев СМИ "новой волны" (честолюбие, политическое влияние, реже надежда на выгодный бизнес, но есть и другие), некоторая часть их достаточно долго либо действительно не понимает, что пресса, даже и максимально приближающаяся "к народу", - это не часть "улицы", либо попросту эксплуатирует нишу "предела допустимого". Именно в этой группе СМИ наиболее в ходу этнонимы, задевающие большие группы населения, именно здесь не зададутся лишний раз вопросом, переносить ли на полосу национальность задержанного, проставленную в милицейской сводке. Эта группа СМИ - наиболее массовая, в том числе по охвату читателей и зрителей, а потому и наиболее опасная группа риска. Говоря об этом с тревогой (заметно выросшей за последние годы) отметим все же, что представители второй группы относятся, в большинстве своем, скорее к "ничьей" территории, чем к активным противникам работы в режиме соблюдения профессионально-этических норм. Поскольку нормы эти не вводятся в директивном порядке откуда-то "сверху" (а профессионально-нравственное "сверху" не вводится по определению, даже если этот "верх" - руководство журналистского союза, о чем напоминает незавидная судьба Кодекса СЖР) и очевидно не востребуются читательской и зрительской массой "снизу" (таково уж состояние самого общества), особо надеяться на перемены к лучшему в этой категории СМИ не приходится. Но и отчаиваться тоже: можно предположить, что эта группа способна разворачиваться "по ветру": в том числе по политической моде. Сегодня в ней аукается (набрав собственную инерцию, работающую на разрушение культурного начала) "сортирномочильная" лексика. Завтра, бог даст, сможет сработать, пусть и не с такой интенсивностью, другая, с иным знаком. Сработает ли?
    И, наконец, третья линия и третья группа: очевидно не широкий, но и не мифический защитный пояс профессиональной журналистской культуры. СМИ и журналисты, выступающие носителями профессионально-нравственного начала, не очень заметно, но начинают собираться сегодня в профессиональные организации, обсуждают профессиональные нормы, примеряют часть из них к себе. Почему это важно? Да потому, что таким образом, через обращение журналистов к идее реальных, работающих союзов и к профессиональной норме как основе именно профессионального поведения, и в России тоже начинает вызревать не просто идея, но базовая клетка института саморегулирования.
   
    "Язык вражды" как самостоятельный фактор
   
    Сильное, хотя и не магическое понятие "саморегулирование" и стоящий за ним институт представляют собой действенную основу профессионального самоуправления. Расширение пространства саморегулирования, предполагающее сужение пространства регулирования государственного, означает изменение качественной основы свободы и ответственности журналиста. Задавая этой профессии режим действительно ответственной свободы, саморегулирование обозначает, по сути, начало нового этапа взаимодействия журналистики с обществом: там, где отступает казенное начало, должен проявиться - не просто обозначиться, но укрепиться - фундамент во многом особых, специальных и суверенных профессиональных прав, делегируемых гражданином журналисту как выразителю и защитнику своих глубинных общественных интересов в массово-информационной сфере.
    Это в теории. А на практике? О какой ответственной свободе речь, когда одна крупнотиражная газета считает полезным поместить читательское письмо "Я не националист, но надоело!", автор которого спрашивает, что делают в России раздражающие его люди: "товарищи с Востока", "пыряющиеся ножиками" на его родном рынке, вьетнамцы, торгующие там же китайскими джинсами, цыгане, просящие милостыню? Может, пора уже незаконных эмигрантов попросить, а тех, кто не захочет по-хорошему, выслать? - спрашивает этот "не националист и не шовинист", оправдывающий свою позицию убедительным, как ему представляется аргументом против возможных обвинений: "Жить-то в России нам, а не немцам, французам и разным прочим шведам"11. На какое саморегулирование рассчитывать, когда известный журналист газеты, гордящейся своим полуторамиллионным тиражом, говоря о рзночтениях двух чиновников по численности азербайджанцев, получивших постоянную регистрацию за год в Москве, так формулирует свое отношение к предмету обсуждения: "Если я вижу, что обыкновенная троллейбусная остановка за год превратилась в привокзальную площадь каких-то Кавминвод, причем это произошло не только с одной моей остановкой, а со всем нашим районом - а я, кстати, бываю и в других районах и вижу там такое же безобразие, - конечно, я поверю в полтора миллиона азербайджанцев".
    Это брошенное мимоходом "безобразие", эти "какие-то" Кавминводы, этот алармизм тона и стиля аргументации, эта логика, наконец: "Вот они - сидят с утра до ночи на нашей остановке в своем тряпичном кафе-шалмане и кушают чебурек. Впрочем, мне в голову не приходит выяснять у наших местных "кавминводцев", кто они по национальности. Не мое это дело, верно? Но я твердо знаю одно: пока люди живут в своих домах, между ними не возникает никакой "национальной розни" и никакого "экстремизма". А когда одни люди начинают агрессивно и массово овладевать чужими домами, тогда эта рознь возникает, и никуда от нее не денешься, ни один народ не может позволить такого к себе отношения, как ты его ни уговаривай, как ни объясняй, что "национальная рознь - это плохо и стыдно". Да, плохо, да, стыдно, но… к этому все равно идет, хотите вы этого или не хотите"12. Кто это, известный журналист - или автор предыдущего письма, утомленный заходом на "свой рынок"?
    Может быть, и в самом деле отодвинуть в сторону тему саморегулирования: не до жиру, не готовы; начинать с азов профессии, чтобы от такого, как "стыдно, но… к этому все идет" на полосах не вздрагивали сотни тысяч граждан и не-граждан с неправильными носами, цветом волос и разрезом глаз? Но, во-первых, саморегулирование - это не итог, приз, признание заслуг, а рабочий инструмент. С его помощью специальность интенсивно профессионализируется, совершенствуя попутно продукт специалиста и продвигая его на рынок, помогая тем самым изменяться информационно зависимому обществу. Во-вторых, мы снова вернулись на уже пройденный однажды круг сомнения в правомерности тех или иных публикаций, того или иного стиля. Я, например, полагаю, что приведенное выше письмо стоило публиковать: как повод для серьезной читательской дискуссии, как зеркало, помогающее ворчащему под нос примерно то же самое увидеть себя со стороны и задуматься над увиденным. Да и написанное Юлией Калининой в своей колонке на полосе "МК" в данном случае (в отличие от нескольких других ее материалов, вызвавших беспокойство и протест "кавказских" общин, землячеств) - вполне пристойный профессиональный продукт, по крайней мере, с формальной точки зрения. Мне может нравиться или нет то, что и как ею сказано, но это не мое, а ее личное мнение, защищенное правом журналиста на его публикацию за своей подписью. Приведенный фрагмент текста, уточню, не противоречит ни одному из российских законов. Да и по части норм профессиональной этики, доведись мне писать экспертное заключение по этому или подобному тексту, вопросов бы не образовалось: готов подтвердить, что процитированное не расходится с буквой большинства журналистских кодексов, как российских, так и зарубежных.
    Хотя, подводя итог сказанному по части формального соответствия, я все же отметил бы, что указанный фрагмент текста имеет признаки "языка вражды". Что, например, журналист, описывая заведомо конфликтную этническую ситуацию, совершенно открыто обозначает свою позицию, определенно пристрастную. Что, далее, соглашаясь с цифрой заведомо вне логики и критики, журналист на самом деле формирует не картинку, а "картину мира" в головах читателей, совершенно определенным образом корреспондирующуюся с образом оккупируемой территории. Что, внося в мирную, хотя и очевидно раздражающую автора примету чуждого, непонятного ему быта ("сидят с утра до ночи на нашей остановке в своем тряпичном кафе-шалмане и кушают чебурек") ноту никак не связанной с этой картинкой, но близкой, очевидно как-то связанной с этим чебуреком угрозы ("начинают агрессивно и массово овладевать чужими домами" - это про Москву, про район "нашей остановки"?), журналист впадает в тяжкий грех, поскольку активно эксплуатирует публично этнический стереотип, интенсивно формирует у действительно массового читателя чувство предубежденности по отношению к стереотипизируемой группе13.
    Получается, что "язык вражды" возник бы в моем гипотетическом заключении неким специальным разделом, отделенным от категории права и профессиональной морали? Парадоксально, но во многом именно так. Приведенный пример - тот случай, когда скорее именно нравственное чувство, материя много более тонкая, чем четкая, зафиксированная профессионально-моральная норма, подает сигнал: журналистский продукт находится на грани, отделяющей разжигание той самой межнациональной вражды от эмоционально окрашенного описания напряженной, ухудшающейся межэтнической ситуации, на своего рода красной линии.
    Следствие сигнала? Моральная рефлексия, запуск эмоций, работа мысли, поиск контраргументов и аргументов, чего и добивается журналист.
    Но это у меня, ходящего в Москве на "свой рынок". А у "человека с рынка"?
    Возвращаясь к основной теме разговора: означает ли сама фиксация признаков "языка вражды" в этом и других материалах, что статьям такого рода дорога на полосы должна быть заказана или ограничена? И, наконец, что же понимается под "языком вражды", многократно упомянутым, но не объясненным?
   
    "Язык вражды": первое приближение
   
    Попытка объясниться по части понимания "языка вражды", этой достаточно сложной языковой субстанции, отнесена вглубь статьи совершенно сознательно. Только изложив стартовый ряд проблем и обстоятельств, связанных с правом и этикой СМИ, с российской медиа-ситуацией, и зафиксировав первый комплекс тезисов и аргументов, в том числе и откровенно полемических, есть смысл приниматься за феномен, безусловно достойный специального внимания пишущих о межэтнических отношениях и изучающих написанное14. В свою очередь, только определившись с сутью "языка вражды", с его родовыми признаками, можно более или менее уверенно судить о характере ситуации, связанной с распространенным в российских СМИ подходом к описанию межэтнических и межконфессиональных отношений и, прежде всего, проблем, противоречий, конфликтов, а также перспектив развития этих отношений. Только согласовав представления о "языке вражды", можно попытаться предложить какие-то рекомендации "городу и миру": в нашем случае - не только самой прессе, но и той части общества, которая ощущает себя не просто наиболее задеваемой сложившимся положением дел, но и наиболее ответственной за его изменение.
    При попытке согласования представлений нас, собственно, и ждет первое настоящее препятствие, связанное с "языком вражды" как явлением общественной жизни, а не просто набором элементов публичного текста. Произрастающий из этой самой "общественной жизни" и определенным образом на нее воздействующий, "язык вражды" крайне тяжело поддается "паспортизации". Может быть, именно по этой причине нам не встретилось ни одной сколько-нибудь серьезной попытки включить его в тезаурус, описать как предмет обсуждения и изучения. Диапазон ремарок, сопровождающих фрагменты текстов СМИ с предположительным "языком вражды", - от нетолерантно подаваемой (или негативно окрашенной) этнической информации до речевой агрессии.
    Прежде чем двинуться дальше, попробуем определиться в вопросе о том, с какой, собственно, целью мы занялись проектом, касающимся "языка вражды".
    1. Выполняемый проект не решает вопроса "паспортизации" "языка вражды", не позволяет описать этот феномен с полнотой, достаточной для подготовки квалифицированных рекомендаций для практикующих журналистов. Для решения этой задачи требуются более глубокие исследования, предполагающие, в том числе, объединение усилий специалистов различных направлений в рамках решения единой проектной задачи на всем ее протяжении, от постановки - до получения результатов. Настоящий проект позволяет, вместе с тем, определить перспективные направления необходимого поиска и предложить идеологию подхода к "языку вражды", концептуальный подход к этому явлению, феноменальность которого в России проявляется, в том числе, в том, что, получив широкое распространение в сфере массовой информации и очевидно беспокоя значительную часть российского общества, явление это остается, скажем так, "не просматриваемым", не замечаемым основной массой журналистов и СМИ.
    2. Активное употребление "языка вражды" в России - посттоталитарной, полиэтнической, многоконфессиональной стране, чье общество пока еще затруднительно назвать правовым или демократическим, может иметь более разрушительные последствия, чем в странах, столетиями поощрявших конкуренцию идей, мнений, оценок, приучавших и во многом приучивших своих граждан на слово отвечать именно словом, на аргумент - аргументом. Комплекс этих и других существенных обстоятельств, включая и такое, как необходимость защиты далеко не устоявшейся, не укорененной в России свободы выражения мнений от злоупотребления, позволяет ставить вопрос о достаточно жестком ограничении свободы употребления "языка вражды" в средствах массовой информации. При этом сама предлагаемая постановка вопроса предполагает максимальное сужение лексического поля, а также собственно языковых и иных средств, способов и приемов коммуникации, относимых к "языку вражды", обход ловушки "всеохватности содержимого", подстерегающей внеправовой, не устоявшийся в России термин "язык вражды".
    3. Признание факта распространенности "языка вражды", оценка степени его угрозы свободе выражения мнений, выработка в достаточной мере согласованных представлений о сущности, характере, границах этого сложного социально-профессионального явления - все эти позиции самостоятельны и важны сами по себе. Выявление и описание сущности, характера, границ "языка вражды" означало бы существенное продвижение к решению важнейшей проблемной задачи его кодификации. В самом общем виде "язык вражды" можно рассматривать как специфический социально-культурный комплекс с характерным, выраженно интолерантным началом, устойчивым признаком которого можно считать использование средств и инструментария массовой коммуникации для разрушения той части основ межэтнической коммуникации, которая напрямую относится к категории прав и свобод человека15. Можно предположить, что следствием кодификации "языка вражды" оказалось бы и обозначение основных точек своего рода красной линии - границы, отделяющей "язык вражды" от этнической информации любого рода и толка, но не подрывающей (единственный критерий) правозащитного поля основ межэтнической коммуникации.
    Под выведением "за красную линию" при этом понимался бы добровольный (исключительно инициативный) отказ отдельных профессионалов, но также и профессиональных групп, редакций, союзов от употребления наиболее одиозных (активно интолерантных, имеющих выраженные признаки и характеристики "языка вражды") идей, лексем, языковых приемов и т.д.
   
    "Язык вражды": продвижение к смыслу
   
    Типичная для устойчивых обществ и профессиональных сообществ ситуация никак не накладывается на наши реалии, не корреспондируется с ними по основным блокам. "У них" - отстроенная система законов и, что не менее важно, устойчивое законопослушание как массовое явление, работоспособность профессионально-этических норм, поддерживаемая не только выверенной буквой кодекса, но и активностью профессиональных журналистских союзов, всепроникающая сила общественного мнения как следствие развития и признак устойчивости институтов гражданского общества, высокая степень солидарности по ключевым вопросам поддержания и защиты основ демократического образа жизни, включая общий подход к самоценности свободы выражения мнений, свободы массовой информации.
    "У нас" - нет нужды рисовать картинку, она известна каждому по личному опыту. Законы работают неважно. Журналистская среда не является сообществом или системой сообществ, писаных профессиональных норм, и прежде всего - профессионально-этических, она не имеет или не руководствуется ими, реальных институтов саморегулирования у профессии нет (разве что Большое Жюри как достаточно бледный прообраз). Общественное мнение? Конвенциональность? Солидарность подхода к демократическим ценностям, принципам, нормам? Готовность общества в любых ситуациях защищать свободу мнений, свободу слова?
    "У них", восстановим в памяти, десятилетиями господствовал принцип: свобода выражения мнений может подпадать только под такие ограничения, которые предписываются законом и являются необходимыми в демократическом обществе. Сразу после 11 сентября 2002 года пообсуждали: устоит ли свобода слова под натиском интолерантности в тяжелейшей, террористической оболочке. Похоже, что устояла, хотя шок такого рода, очевидно, не прошел бесследно.
    "У нас" только чуть покачай еще каким-то чудом удерживающийся Закон "О средствах массовой информации" - свободу слова из-под него потом не выскребешь и вокруг не соберешь.
    Но вот общее при всех различиях "у них" и "у нас": необходимость как можно точнее различать находящееся на красной черте и за ней.
    Проблема "порогов" - одна из ключевых, и доподлинно известно, что правильное решение ни у кого не спишешь, готового ответа нигде не припасено.
    Известно, что, во-первых, "пороги" эти крайне трудно поддаются маркированию. И что, во-вторых, сами маркеры в полиэтнических обществах сплошь и рядом обнаруживают свою неуниверсальность. Вопрос о том, "где проходит граница, за которой начинаются призывы к ненависти", в одном из исследований известной международной правозащитной неправительственной организацией Article 19, отнесен, заметим, к категории "проклятых"16.
    Соглашаясь с тем, что проблема границы - ключевая, но полагая полезным и возможным прояснить этот вопрос, сформулируем полемическую, но небесполезную рабочую гипотезу, связанную с "языком вражды" в СМИ.
    1. Сложные процессы саморазвития и самосохранения обществ, прежде всего полиэтнических, активно побуждают и сами эти общества, и прессу в них фактически непрерывно перепроверять местоположение, надежность и соразмерность вызовам и рискам основных запретов на "задевание этнического", налагаемых и поддерживаемых не только законом, но и моралью - как общественной, так и профессиональной журналистской. Одним из способов такой проверки объективно выступает "язык вражды", носители которого раз за разом испытывают способность конкретного общества проявлять "терпимость к нетерпимости", существующей в различных видах и формах.
    2. Способность общества к самосохранению и саморазвитию не в последнюю очередь определяется характером и качеством закона, отграничивающего допускаемое государством в сфере межэтнических, межнациональных отношений от недопустимого, находящегося под его запретом, характером и качеством профессиональной журналистской нормы, задающей стандарт профессионально-правильных методов журналистской работы с материалами определенной направленности и налагающей на профессионала определенные ограничения и запреты, а также характером и результатом практики нормоприменения в сфере как права, так и профессиональной этики. При этом заранее известно, что ни средствами права, ни средствами профессиональной этики все пространство языка массовой коммуникации не регламентируется и не регулируется: последнее относится, в том числе, и к публикациям, затрагивающим "нерв" межэтнических отношений. Очевидно, нуждается в специальном уточнении то обстоятельство, что нерегламентированность значительной части пространства массовой информации (массовой коммуникации) представляет собой не упущение органов государственного регулирования или профессионального саморегулирования, а выражение сути и специфики журналистики как профессии "независимой общественной службы", особенности редакционной самостоятельности и свободы самовыражения журналиста как важной составной части свободы выражения мнений в СМИ и свободы массовой информации.
    3. Одним из универсальных показателей степени цивилизованности как общества, так и тех средств массовой информации, которые наиболее полно отвечают представлениям общества о "своей прессе" можно считать внятность и мотивированность разделения негативно окрашенной "этнической" информации (включая список "этнических" тем, обсуждение которых не приветствуется или не допускается) прессой на "приемлемую" и "недопустимую" применительно к собственным полосам - и характер информации, попадающей в категорию "недопустимой" вне связи с запретами на основании буквы закона.
   
    Поиск базовой формулы
   
    Итак, мы говорим о привнесении термина "язык вражды" в российскую журналистскую практику не от хорошей жизни - от несовершенства имеющегося у нас инструментария зашиты свободы слова, мнений, массовой информации, с одной стороны, и защиты граждан и общества от злоупотреблений этой свободой в деликатной сфере межэтнических и межконфессиональных отношений, с другой.
    В концепции противодействия "языку вражды" мы видим дополнительный профессиональный инструмент, позволяющий частично смягчить проблему, связанную с существованием в массово-информационной сфере правовых и профессионально-этических лакун, а также пробелов правоприменительной практики и практики применения профессионально-этических норм на одном из наиболее чувствительных направлений развития общества, государства и журналистской профессии.
    Выбирая в качестве рабочей позицию, сводящую в категорию "язык вражды" только агрессивно нетерпимое, угрожающе интолерантное и именно в силу этого нуждающееся в выведении за поле повседневной практики части средств массовой информации, мы признаем, что такой подход не является единственно возможным. Безусловно, имеет право на жизнь и другой подход, согласно которому к "языку вражды" может относиться, в том числе, и весьма неприятное, беспокоящее и даже нежелательное, но допустимое в интересах общества.
    Эта позиция позволяет предложить своего рода прообраз искомой формулы "языка вражды" - в рабочем, сугубо дискуссионном виде:
    "Язык вражды" в сфере межэтнических и межконфессиональных отношений проявляет себя, как правило, через использование коммуникатором лексических и иных средств, характер которых позволяет определить цели, интонации, интенции, содержащие признаки установок коммуникатора на оскорбление, унижение, угрозу, а также подстрекательство к насилию, ненависти или дискриминации в отношении отдельных этносов, их частей или отдельных категорий или групп граждан".
    Говоря о феномене "языка вражды", мы можем описать его, по набору системных признаков, как легко дешифруемый негативный сигнал высокой (достаточной) внятности и интенсивности, публичное свидетельство об объявлении "другого", во-первых, "чужим" или даже "чуждым", "враждебным" (речь об отчуждении волевым образом, с демонстративным отказом от психологического контакта, попытки установления понимающей коммуникации), а во-вторых, заведомо не равным себе по достоинствам.
    "Язык вражды" - это оформленный языковыми средствами и размещенный в сфере массовой коммуникации знак дискриминирующего размежевания: отказа в доверии по причине нахождения объекта вражды, основного адресата сигнала именно в "чуждой" общности, поражения его на этом основании в правах, в том числе моральных, отказа как самому объекту вражды, так и его миру, в том числе внутреннему, в праве законно и достойно представлять человеческую общность.
    Обозначая эти определители "языка вражды", но не считая их исчерпывающими или исчерпывающе точными, остановимся на вопросе о предпочтительном отношении к "языку вражды" как феномену с заданным набором признаков: выражения оскорбительные, унижающие, угрожающие и/или подстрекающие к насилию, ненависти или дискриминации.
    Вот отношение к "языку вражды" организации Артикль-19, обеспокоенной угрозой возможного использования правительствами законов "для дискриминации этнических, религиозных и национальных меньшинств", а также тем, что законы эти могут быть использованы для ограничения "одной из важнейших свобод - свободы слова:
    "Существует большое число разнообразных гарантий демократии, и каждая ценна по-своему. Одной из них является свободный обмен мнениями и идеями. Всеми силами мы должны стремиться сохранить и демократическую дискуссию, и каналы ее постоянного использования. К сожалению, временами демократическая дискуссия, включающая пропаганду ненависти (в форме оскорбления или обвинительных расистских нападений) обязательно допускает унижение идей и верований, дорогих остальным людям. Наш центр заботится о том, чтобы такие нападения всегда встречали достойный, аргументированный отпор в виде дискуссии. Подавление подобных выпадов не будет решением проблемы, а скорее даже загонит ее вглубь общества и даст повод для актов насилия. Хотя это и весьма сложно, но мы все же отстаиваем мнение, что речь никогда не должна содержаться по ее содержанию. Любые ограничения выражения должны быть направлены только против его "заряда", как, например, выражения, прямо призывающие к незаконным действиям"17.
    Основательное подкрепление этой позиции - в опубликованном в этом же сборнике предварительном докладе, подготовленном для подкомиссии ООН по предотвращению дискриминации и защите меньшинств.
    Приведем две выдержки из этого документа, напоминающие об угрозе обществу, которая может таиться в ограничениях свободы слова.
    "Понятие нравственности должно, прежде всего, пониматься в соответствии с антирасистским законодательством; но оно несет в себе зародыш риска объявления вне закона чего-либо, что просто неприемлемо для большинства. Идея морального консенсуса, оправдывающего ограничительные меры, может стать основанием моральной диктатуры. Нам не нужно искать примеры опасности, свойственной установлению морального порядка - нацизм еще не забыт - или указывать, как опасно было бы защищать нравственность путем ограничения свободы слова".
    "Нет необходимости напоминать, что в свободном обществе терпимость требует, чтобы мы терпели нетерпимое. Риск того, что цензура или ограничения, наложенные на выражение мнений, расцениваемых большинством как нетерпимые, может в реальности привести к существованию лишь одной разрешенной идеи завтра: никто не знает, какая социальная, моральная или интеллектуальная эволюция окажется желательной или возможной для будущего человечества".
   
    Берега свободы: логика ограничительных мер
   
    "Терпимость к нетерпимости" - сильная формула. Заметим, однако, что сама эта формула явилась продуктом долгого развития именно правовых государств, с высокой степенью консолидации мнений их граждан, членов правовых в основе обществ, по вопросам прав человека, включая право на свободу слова. Сама граница терпимости их подвижна - и не всегда движение происходит в сторону общечеловеческих идеалов. (Мир начала ХХI века совершенно определенным образом отличается от мира десятилетней давности: изрядно продвинувшись в понимании толерантности как ценности для себя другого, "инакого", он, вместе с тем, стал после 11 сентября много менее размашист по части безоговорочного признания ценности "инакого" как такового.) Что, наконец, в том же Предварительном докладе, размещенном на страницах сборника Артикля-19, есть, как минимум, две позиции, заслуживающие специального упоминания при определении адекватного сути этого явления места "языка вражды" именно в российском массово-информационном пространстве. Обе они связаны с проблемой ограничения свободы выражения мнения, отдельно оберегаемой демократическими обществами.
    Первая напоминает об обязательстве государств-членов Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации принять меры для искоренения любых видов подстрекательства к расовой дискриминации. Такие меры могут включать и ограничение свободы слова. Вторая напоминает: ограничения свободы слова в демократическом обществе включают легитимность, законность (предусмотрено законом), демократическую необходимость (признание необходимым в демократическом обществе).
    Развивая тезис о государственных мерах, напомним, что на Копенгагенской встрече ОБСЕ (1998 г.) государства-члены этой организации взяли на себя, одновременно с признанием права на свободу самовыражения в соответствии с международными стандартами, обязательства вести борьбу с апологетикой национальной, расовой или религиозной ненависти во всех ее формах18.
    У нас осталась одна очевидно незавершенная, но чрезвычайно важная тема: апелляция к теме свободы слова, свободы выражения мнений тех, кто использует эту свободу, выворачивая наизнанку ее содержание. Я имею в виду - как достаточно характерный, распространенный прием - обращение к теме защиты свободы слова в ходе заседания Большого Жюри соавторов передачи "Антидеза".
    Заняв по отношению к этой эфирной публикации достаточно определенную профессионально-нравственную позицию19, Большое Жюри отдельным пунктом Решения от 9 сентября 2002 г. выразило позицию по вопросу о праве журналиста на свободу выражения мнений - в единстве с обязанностью проявлять профессиональную же ответственность: "Большое жюри подчеркивает, что обсуждение подобных тем в средствах массовой информации не только возможно, но и необходимо в силу их высокой общественной значимости. В то же время, берясь за столь чувствительную тему, журналист обязан проявлять максимальный такт и профессиональную ответственность, в том числе использовать только проверенные сведения и предоставлять слово носителям разных точек зрения".
    Отвечая вместе с коллегами за факт появления этого Решения, я вместе с тем полагаю, что этот самый первый пункт мы сформулировали не с той степенью четкости, который требовался именно в данном случае. "Высокая общественная значимость подобных тем" может быть отнесена не к проблематике межэтнических отношений (что имели в виду), а к жестко, однозначно антисемитскому материалу.
    После Второй мировой войны человечество внимательно следит за любыми выбросами ксенофобии, расовой нетерпимости, шовинизма. Но отдельно и специально оно наблюдает - в силу уже имевшей место попытки истребить, после Холокоста - за проявлениями антисемитизма и за преследованиями цыган.
    Один из примеров недопустимого нигде в цивилизованном мире, невозможного, не обсуждаемого (тот самый режим ограничения свободы выражения мнений "необходимо в демократическом обществе") - обсуждение тезиса о том, что гитлеровский режим не ставил целью истребление евреев именно по национальному признаку, не претворял по отношению к ним именно как к этносу доктрину "тотального исхода". Попытки поднять тему, предложить "свежее видение" время от времени предпринимаются, но конец всегда имеют один - судебное решение. Это - способ защиты жертв, заслон на пути желающих "подправить", "уточнить" историю, перевести вину палача в вину солдата. Это и способ защиты будущего.
    Возвращаясь к "Антидезе". Невозможно всерьез оценивать эту передачу, исходя из буквы и духа профессионально-моральной журналистской нормы. Потому что перед нами - не исследовательская и не просветительская журналистика. Продемонстрировав возможности, таящиеся в манипулятивном использовании видео- и музыкального рядов, сочетании авторского текста с закадровым и с текстом-мнением эксперта, смешав информацию достоверную с недостоверной, отказавшись от представления альтернативной или просто критической точки зрения, "Антидеза" по совокупности черт и приемов должна быть совершенно определенно отнесена к эфирным публикациям с выраженными признаками пропаганды, направленной на разжигание межнациональной и межконфессиональной вражды.
    Казалось бы, сказанное дает основание полагать, что "Антидеза" подпадает под жесткие правовые ограничения. Но "творческая группа" передачи не зря так уверенно чувствовала себя и на Большом Жюри тоже. Определенные приемы, примененные авторами, включая настойчивое противопоставление ими "мирового еврейского капитала" "простым малоимущим евреям", дают основание предположить, что обвинение авторов в возбуждении национальной вражды окажется практически недоказуемым.
    Переходя от конкретной передачи к жанру, представляемому ей, заметим: начиная от Конституции РФ до Закона РФ "О СМИ" на пересечении "межэтнического" с "массово-информационным" возникает именно пропаганда" - понятие, не имеющее установленного юридического смысла и трудно поддающееся кодификации в таких науках, как политология, психология, теория массовой коммуникации. Будучи далеко не всегда искусной, пропаганда, тем не менее, всегда стремится что-то (кого-то) дискредитировать и что-то навязать объекту воздействия пропагандистского арсенала. Пропаганду всегда отличает некая цель под которую подбираются средства, обеспечивающие ее достижение. ("Цель оправдывает средства" - это как раз про пропаганду, а не про журналистику.)
   
    Повседневное
   
    Ну, с пропагандой-то как раз все относительно ясно: ее выдают, отличают от журналистики достаточно определенные признаки. А как быть с публицистикой, как правило, также имеющей достаточно четкую цель и распространяющую или стремящуюся распространить определенную систему представлений, идей, наблюдений конкретного автора. "Язык вражды" в сочетании с публицистикой - пороховая бочка, не раз проверено. А "язык вражды" в тексте известного писателя-сатирика, скажем? Вот Михаил Задорнов, "Чечня: антикварные грабли России", публикация под рубрикой "Дневник писателя: "Не знаю, размышлял ли на эти темы Ермолов. Но он утверждал, что с чеченцами договариваться бессмысленно. Если с ними садишься за переговоры, они считают, что у тебя кончились патроны! Ермолов был прав. Как только первый сапер-самоучка, первый отец перестройки, позволил им вернуться на исконно не их территории, они тут же решили, что у русских кончились патроны"20. Свобода писателя на выражение мнений. И - чистой воды этнический стереотип, предупреждение: "эти" понимают только силу. Материал на полосу, стереотип проводится через века, крепнет. На финише полосы авторский вывод-предупреждение: "Эти люди все равно будут заниматься работорговлей, воровать людей, нефть, грабить банки, создавать мафии и заниматься любимым для них горно-обогатительным делом, что означает: спустился с гор, обогатился - и обратно в горы". Хотел бы поверить, что это хотя бы о боевиках, но вот завершение абзаца: "Они должны, по Дарвину, пройти еще несколько ступеней развития и вынырнуть из своего первобытного общежития". Так все-таки о боевиках - или о чеченцах вообще, о чеченском народе? И "первобытное общежитие" как оценка особой, горской культуры - стереотип, штамп, намеренно снижающий образ.
    И, кстати, какие странные пути проходит стереотип, как неожиданно всплывает у авторов, казалось бы, таких неблизких. Вот "голос за кадром" в "Антидезе": "Если бы в России действительно существовал антисемитизм, то евреи трудились бы, к примеру, в шахтах или плавили металл и их дети не пробились бы в вузы. Но в стане шахтеров, в стане плавильщиков их нет, зато среди управленцев и собственников угольных, металлургических и других предприятий вредного производства евреев немало". А вот Михаил Задорнов: "Представить себе чеченца, сеющего хлеб, так же нелепо, как еврея, помешивающего сталь в мартене". Антисемитизм, опирающийся на стереотипы, штампы сближает: нужны ли более убедительные доказательства, чем только что приведенное?
    От известного сатирика логично сделать шаг к распространенной в нынешней прессе манере пошучивать, не оглядываясь на аудиторию, давшую повод для "этнической" шутки. Эта манера и ее следы - во множестве массово-информационных "выбросов", представляющих собой случаи, скажем так, немотивированной, а часто и не замечаемой самими журналистами интолерантности, неумышленные нарушения того, что некоторые исследователи именуют для простоты заимствованным термином "политкорректность". Как расценить, например, заголовок "Татар надо любить" вкупе с подзаголовком "Званый гость - лучше Шаймиева?" к небольшому материалу, опубликованному "Московским комсомольцем" по случаю приезда Путина в Казань: как взбрыкнувший под предполагаемым давлением протокола стеб, чисто профессиональный прокол или же как намеренно ориентированный на нанесение обиды парафраз, прием демонстративной отсылки к очевидно не самой толерантной из старых русских поговорок? Как квалифицировать вопрос "Не являются ли пожары в Подмосковье проявлением еврейского заговора?", ставший основой интерактивного опроса для дежурной бригады "Сегоднячко" (ТНТ) в один из первых сентябрьских дней. "Некоторые из зрителей, дозвонившихся в студию, возмущались: это не вопрос, а провокация. Как-де можно и в без того сложнейшей ситуации, когда то тут, то там обнаруживают щиты с надписями антисемитского содержания, провоцировать население на проявление подобных настроений?" - Ирина Петровская, описывая ситуацию, прокомментировала увиденное миллионами телезрителей так: "Я далека от мысли считать случившееся в эфире "Сегоднячко" провокацией - особенно если учесть, что руководитель программы Лев Новоженов отнюдь не славянин. Просто ребятки, как всегда, резвились, полагая, что телеэфир "Сегоднячко" - их вотчина, в которой можно делать, все, что взбредет в их молодые и озорные головы"21.
    Соглашаясь с Ириной Петровской в оценке дефектов "вотчинного" подхода, особенно на телевидении, особенно не подкрепленного основательным профессионализмом, я, однако, в данном случае вынужден обратиться к известной формуле "врачу, исцелися сам" Ну какое, право же, отношение к персональным профессиональным ошибкам дежурной бригады "Сегоднячко" имеет этническая принадлежность отсутствовавшего в студии руководителя программы, с какой стати она оказалась поводом для публичного обсуждения - пусть и в форме реплики? Увы, известный телеобозреватель под влиянием эмоций "забыла" в данном случае один из самых известных, повторяющихся пунктов писаных журналистских кодексов и аналогичных им профессионально-моральных документов: этническая принадлежность человека (как и другие персональные данные - от пола и возраста до принадлежности к религиозным объединениям или сексуальной ориентации) может быть упомянута публично только в случае, когда это имеет существенное значение для понимания существа дела.
    И любые другие российские телепрограммы и телеканалы сегодня живут по факту в пространстве как бы выведенном из сферы действия профессионально-нравственной нормы, по меньшей мере, писаной. Если с журналистами, входящими в Союз журналистов России, еще можно говорить о духе и букве уже упоминавшегося выше, номинально существующего Кодекса профессиональной этики, то с телевизионными журналистами сколько-нибудь конструктивного разговора о профессиональной норме пока просто не получится. Причина проста: Хартия телерадиовещателей, содержавшая некоторое количество вполне современных профессиональных норм, умерла, фактически не родившись. Не получив за десять лет самостоятельного закона, представители телевидения и радиовещания и без Хартии обходятся. Что делать…
   
    Что делать?
   
    Толерантность в российской прессе, безусловно, не может носить характер принципиально иной, чем в любой другой. Но при этом относиться к ней, как представляется, нужно много бережнее.
    Софийская декларация, подводя своего рода промежуточный итог укреплению независимости и плюралистичности СМИ (1997 г.) закрепила за самими журналистами право выбирать правильные методы профессиональной деятельности, подкрепив данную позицию фактическим благословением на эту работу мирового сообщества22.
    В этой этапной для профессии Декларации есть специальный пункт, посвященный ксенофобии и столкновениям между различными этническими и религиозными группами как угрозе миру и демократии - и тому, что могли бы предпринять в этой ситуации журналисты.
    Заметным продвижением вперед - в духе этого документа, а равно и в логике связки принципов "легитимность - законность - демократическая необходимость" было бы признание российскими журналистами самой необходимости договариваться о противодействии "языку вражды". Не считая возможным рекомендовать какой-то конкретный набор пунктов, сформулирую только идею, точнее идеологию такого шага.
    Отказ от установки на оскорбление, унижение, угрозу, а также подстрекательство к насилию, ненависти или дискриминации в отношении отдельных этносов, их частей или отдельных категорий или групп граждан не требует принятия каких-то кодексов или специальных норм, он может формироваться как редакционное "честное слово", не обязательно письменно фиксируемое. Вместе с тем, зафиксированный самообязательством, известным читателю, этот отказ становится сильным, эффективным инструментом связи СМИ с общественностью, элементом восстановления и укрепления уважения граждан к журналистам и журналистике. Этот отказ легко проверяется - и самими журналистами, и их читателями. Этот отказ, что принципиально важно, не будучи ни самоцензурой, ни переходом на принцип дозирования информации, способен заметно повлиять на атмосферу в обществе, снизить градус насилия, укрепить иммунитет российской демократии: - в том числе и за счет роста доверия к слову.
    Этот пункт я бы зафиксировал в списке практических рекомендаций первым. С ним, вроде бы, все ясно.
    Пункт второй - также понятный. "Правом знать обладает не только гражданин". Не знающий или не желающий знать какие-то очень важные вещи о собственной профессии журналист не просто не совсем основателен - он еще и ходячая угроза, запал, фактор повышенного риска, особенно на той же межэтнической территории. Журналистам нужно позволять получать профессиональные знания, и прежде всего - систематические знания о профессиональной этике, в том числе и в ее сравнительном виде (информационный мир един, партнеры, перегоняющие ежедневно тонны новостей через границы, должны понимать друг друга как профессионалы, а не просто элементы информационных бизнес-структур), журналистов нужно стимулировать к этому. Последнее относится и к работодателям, и к гражданам, имеющим дело с готовым профессиональным продуктом.
    Пункт третий. Журналист, работающий с межэтнической и межконфессиональной проблематикой, обязательно должен быть журналистом-направленцем. Специфика этой тематики и реакции на публикации в ней заставляют убеждать редакторов и работодателей: не передоверяйте подготовку материалов по этой тематике специализирующимся в других областях и используйте все профильные возможности, чтобы ваш "профильный" специалист имел возможность все время пополнять знания. Поощряйте его поездки на специальные семинары, поощряйте его стремление быть в газете или журнале не ретранслятором сказанного специалистами, а партнером специалистов, организатором Круглых столов, например.
    Четвертый пункт. И журналист, и редактор, и издатель газеты, заинтересованные в ее репутации, не должны пускать на самотек вопрос о качестве, идеологии, "картине мира" эксперта, который приглашается для ведения "этнического" направления или, в силу достаточно частого появления в роли консультанта, начинает восприниматься как выразитель позиции редакции. К сожалению, ситуация, когда журналист приглашает ненадлежащего эксперта, явление не такое уж редкое. Ненадлежащий эксперт - не просто репутационный риск самого СМИ, но и изменение характера ответственности журналистов за "картину мира" в головах пользователей продукции СМИ.
    Дело чести газеты, ее интерес - чтобы "ее" эксперт был экспертом именно "надлежащим", адекватно представляющим редакционную политику и помогающим ее формированию на сложнейшем направлении.
    Пункт пятый. Журналистов нужно специально и отдельно готовить к функции партнеров граждан. Поэтому я на своих семинарах рекомендую журналистам, серьезно обсуждающим этническую проблематику, попробовать себя в роли исследователя. Раздавая в пакете документов, в том числе, Общеполитическую рекомендацию Европейской комиссии по борьбе с расизмом и нетерпимостью "Национальные исследования по вопросам восприятия проблем расизма и дискриминации их потенциальными жертвами", я обычно объясняю: государство, для которого этот документ подготовлен, ничего не успевает, и до этого у него руки еще неизвестно когда дойдут. Но вот вы живете на территории, где проблема эта есть, и потенциальные жертвы есть тоже. Превратите "казенное" исследование в журналистское, а если получится - в общественно-профессиональное. Приложение "Основные принципы организации исследований по вопросам восприятия проблем расизма и нетерпимости их потенциальными жертвами" - это, по сути, квалифицированная подсказка по всему циклу работ. Сходите к правозащитникам, к социологам - в руки придет богатейший материал. Если с ним грамотно обойтись, показать картину своего региона, зафиксированную исследованием, не подставив при этом конкретных людей, защитив их профессиональными журналистскими средствами, когда в этом есть нужда, от идентификации, например, - изданию цены не будет.
    Журналист, подержавший однажды в руках этот и другие документы той же Европейской комиссии по борьбе с расизмом и нетерпимостью, перестает быть просто ретранслятором, в нем запускается процесс систематизации и углубления знаний и представлений о предмете на европейском уровне, что само по себе драгоценно.
    Пункт шестой. Еще одна рекомендация - не оригинальная, если говорить об идее. В начале 90-х в Германии мне попался сборник, выпущенный социал-демократами. Время было жаркое, в объединяющейся стране кипели страсти по поводу новых акцентов в сфере политики по отношению к иностранцам, беженцам, переселенцам. Готовился новый закон, и как-то достаточно резко и широко проявились вдруг этнические стереотипы - менее просачиваясь в прессу, в том числе местную, более проявляясь в изменении атмосферы, окружавшей этих самых беженцев и переселенцев, часто людей совсем другой культуры, выходцев из Африки и бедных частей Азии. Вот в этой-то обстановке социал-демократы выпустили тот самый сборник, состоявший из четырех разделов. В каждом были очень короткие тезисы, содержавшие партийный взгляд на проблему, ключевую для раздела, короткую, но существенную информацию по вопросам, представляющим интерес для читателя именно этого раздела, и вырезки из СМИ - отражение проблемы в местной прессе. Второй раздел представлял собой информационную подборку о правых радикалах ("Правый край: аргументы против германского национализма"). Третий был посвящен, в том числе, актуальным проблемам взаимодействия, включая совместные акции "с иностранцами-согражданами". Четвертый состоял из адресов информационных служб, готовых предоставить дополнительные материалы. И, наконец, первый, основной раздел, состоял из нескольких частей. Первая, именная, за подписью авторитетного члена бундестага, состояла из 18 небольших блоков. Каждый блок включал в себя предубеждение, отражающее негативные этнические стереотипы по отношению к иностранцам (мигрантам), и опрокидывающую этот предрассудок и этот стереотип аргументацию. Не приводя аргументации, фиксируя внимание только на предубеждениях (первый блок открывался фразой: "У меня нет предрассудков, но…"), отметим, что среди последних рассматривались такие, например: "Иностранцы лишают нас рабочих мест!", "Иностранцы - плохие коллеги!", "Иностранцы разваливают нашу социальную систему!", "Иностранцы должны работать у себя на родине!", "Иностранцам слишком хорошо живется!", "У иностранцев слишком много детей!", "Иностранцы не желают интегрироваться!", "С иностранцами невозможно жить рядом!", "Иностранцы агрессивны и криминальны!" Согласитесь, где-то мы это слышали.
    В данном разделе на короткое и отвечалось коротко: 10-15 строчек реплики-возражения. А вот дальше ключевые из вопросов получали уже развернутые ответы: на 4-5 страниц, с цифрами, фактами, аргументами.
    Нам сегодня практически повсюду не хватает такого рода помогающих преодолеть стереотипы, предубеждения, предрассудки материалов. Нужны они позарез, особенно в регионах, где межэтническая ситуация напряжена - на той же Кубани, к примеру. Но взяться им у нас неоткуда: государству это не нужно, не интересно, да и не с руки. Партий в настоящем смысле, с развернутыми на граждан информационными службами, у нас тоже нет. Общественные организации? Да пока они раскачаются...
    Создание такой брошюрки на местах - чем не повод для СМИ собрать фокус-группу, чтобы выделить, наконец, основные предубеждения и предрассудки в межэтнической сфере, подискутировать, услышать аргументы. А какой серьезный резерв у СМИ как элемента гражданского общества появляется в социальной и политической сфере, для работы с политическими партиями…
    Седьмой пункт. Если мы говорим о профессиональной этике, задача журналистских организаций и союзов - вносить свою лепту в поддержании профессиональной и общественной дискуссии по межэтнической тематике на уровне и в традициях, соответствующих демократическому обществу.
    Возвращаясь к линии в межэтнических отношениях, характерной для наших СМИ, замечу: она скорее интуитивна, чем профессиональна. В самом деле, если у журналиста нет каких-то системных ориентиров на этом направлении, откуда быть именно редакционной политике? Значит, будет политика президентская или главы районной управы, не суть. Или никакой не будет: от греха и по отсутствию интереса.
    Между тем, у мировой и европейской журналистики есть, если угодно, программные документы, предполагающие определенное поведение СМИ по ряду вопросов - таких, как толерантность, прежде всего.
    Строго говоря, деятельность (проблему бездействия) профессиональных союзов нужно было бы прописывать отдельной позицией.
    Восьмой пункт. Только ли элементарные профессиональные знания требуются журналисту, выезжающему в командировку в зону межэтнического конфликта? Вопрос не праздный, связанный, в том числе, с ролью, предписанной в зоне конфликта журналисту. Специально выделяю в качестве дискуссионной для профессионалов позицию Роберта К. Маноффа, возглавляющего Центр по проблемам войны, мира и конфликтов. По его представлениям, у СМИ в зонах конфликта десятки средств и способов быть полезными: включая обеспечение конфликтующих сторон отсутствующей у них информацией о другой стороне, установление мер доверия, ведение просветительской работы среди конфликтующих сторон, и т.д. У меня лично большинство рекомендаций такого рода вызывает резкое неприятие: не нужно делать журналиста заложником, не нужно перекладывать на него миссию информационного посредника и посредника вообще. Журналист - решительно не посредник, у него в конфликте совершенно другие задачи. Но это - мое мнение.
    Девятый пункт. Едва ли не самый существенный резерв профессии - это внутрипрофессиональный диалог, дискуссия по основным вопросам жизни профессии, союза, редакции. Сейчас этого диалога - за редчайшим исключением - в профессии нет, она, строго говоря, не дышит и не думает: в том значении, которое дает большая, проблемная дискуссия. Нет сомнения, что "язык вражды" может и должен был бы стать одним из поводов такой дискуссии, пока не становится.
    Десятый пункт. Что делать? Продолжать проект, чтобы кому-то уже завтра не пришлось начинать все заново и, увы, почти с нуля.
   

Ссылки в тексте:

1 "Антидеза", 28.07.2002.
    2 Д.ю.н. Г.Ф. Хохряков. Цитата: "А, может быть, конфликт - эта та среда, в которой евреи чувствуют себя наиболее комфортно? Ведь дело в том, что на протяжении последних двух тысяч лет и даже чуть больше у евреев не было своего государства. И, следовательно, у евреев не могло развиться государственное и нравственно-правовое сознание. Евреи в силу своей истории и в силу своего сформировавшегося характера носители, пусть они не обижаются на это, племенного сознания. А племенное сознание, оно отличается тем, что резко отличает "своего" от "чужого"". ("Антидеза", 28.07.2002.)
    3 К.Е. Петров, председатель Концептуальной партии "Единение", генерал-майор. Вот только один полностью совпадающий фрагмент текста "голоса за кадром" "Антидезы" (28.07.2002) с текстом "интервью" (монолога) Г.Ф. Петрова, опубликованного под заголовком "Не все жиды - евреи" в газете "Большая Волга" (N 21/2000) и размещенного на сайте этого издания. "Государство Израиль - это исторический шанс евреев стать народом. Однако это не входит в планы некоторой части глобалистов, которые хотели бы продолжать использовать евреев в качестве своего инструмента в рассеяньи до того момента, когда смогут перейти на использование нового инструмента управления - саентологов. При этом на завершающемся этапе, нажав педаль антисемитизма, глобалисты будут уничтожать евреев в глобальном и окончательном холокосте, выпустят тем самым "пар из кипящего котла" ненависти к евреям, списав на них все созданные "глобалистами" на Земле проблемы, а сами останутся в стороне".
    4 "Известия", 18 июня 2002, с. 9.
    5 Этот Круглый стол был посвящен проблеме освещения в СМИ насилия. Упоминаю об этом потому, что проблема "этнически некорректного" в современной России острейшим, зачастую социально опасным образом проявляет себя в различного рода антикриминальных материалах, в том числе в жанре журналистского расследования.
    6 "Российская газета", 23.08.2002, с. 4.
    7 Вот достойный внимания наблюдателей факт: сбиваясь на тон и лексику информационной войны, правительственное издание, не ставящее, вроде бы, под сомнение достоинства демократии и базовые либеральные ценности, использует в данном случае то же клише, что и его патентованный политический антагонист, газета "Советская Россия". Цитирую из последней заметку "Кто вскормил чудовище", посвященную телефильму "Штурм будет стоить дорого" (ТВ-6, декабрь 2001 года): "Как бы разные горлопаны, предатели нашей страны и откровенные негодяи, ненавидящие нашу страну и ее народ, ни охаивали то, что сделал Сталин с теми же чеченцами, выселив их на равнину, в казахстанские степи, но, посмотрев этот фильм о прошлом и о настоящем, убеждаешься, что он подавил сопротивление властям и бандитизм всевозможных абреков наиболее радикально и с наименьшими потерями для всех сторон, в том числе и для тех, кого называют репрессированными народами". (27.12.2001, с. 4.) Логика пассажа, по сути оправдывающего сталинские репрессии, строится, как видим, на том же тезисе о "бандитизме абреков".
    8 Чтобы не путаться в малоприличных вопросах о том, что же такое независимость прессы и какую прессу должно считать независимой (не зависимую от чего и от кого именно), предлагаю считать независимой всю (любую) прессу, которая по факту реализует базовый принцип свободы выражения мнений.
    9 Квазипрофессиональное в данном случае - находящееся в поле почтенной профессии без достаточных к тому оснований; эксплуатирующее безразмерную доверчивость той части граждан, которая воспринимает все публикуемое в печатных и электронных СМИ как соответствующее некоему стандарту качества. Пресловутое народное "доверие к печатному слову", сформировавшееся в России задолго до октября 1917 года, было, по природе своей, именно доверчивостью, чувством изначально некритическим. Доверчивость как некритичность замечательно наложилась, как показала историческая практика, на директивность печатного слова, монополизированного на десятилетия государством.
    10 Как представляется, антисемитизм, в том числе и в его специальном, искусственно отстраиваемом под другую делянку обличии - это тоже нацизм, по крайней мере, его устойчивый признак.
    11 АиФ, N1-2, 2000.
    12 "Московский комсомолец", 27.07.2002, с. 3.
    13 См. о стереотипах, например: Платонов Ю.П. Этнический фактор. Геополитика и психология. СПб., "Речь", 2002, с. 355-359.
    14 Уточним, что "язык вражды" в данном случае мы понимаем узко, в логике проекта: не выходя за рамки межэтнических и межконфессиональных отношений.
    15 Имеется в виду, прежде всего, покушение на краеугольный принцип равенства прав и свобод человека и гражданина независимо от расы, национальности, языка, происхождения, места жительства, отношения к религии. А равно и покушение на запрет любых форм ограничения прав граждан по признакам расовой, национальной и религиозной принадлежности. (См. ст. 19 Конституции РФ)
    16 См. доклад Элен Дарбишир "Международные нормы, правила и декларации, влияющие на средства массовой информации в Европе: критический анализ". Этот доклад был подготовлен к Семинару по укреплению независимости и плюралистичности средств массовой информации (особенно в странах Центральной и Восточной Европы), прошедшем под эгидой ЮНЕСКО в 1997 году в Софии. Русская версия доклада опубликована в книге "Роль прессы в формировании в России гражданского общества. День сегодняшний". М., Институт гуманитарных коммуникаций, 2000, с. 105-152.
    17 Международные нормы, правила и декларации, влияющие на средства массовой информации в Европе: критический анализ. (Обобщающий документ, представленный международной неправительственной организацией Article 19) // Роль прессы в формировании в России гражданского общества. День сегодняшний. М., Институт гуманитарных коммуникаций, 2000, с. 126-127.
    18 Международные нормы, правила и декларации, влияющие на средства массовой информации в Европе: критический анализ. (Обобщающий документ, представленный международной неправительственной организацией Article 19) // Роль прессы в формировании в России гражданского общества. День сегодняшний. М., Институт гуманитарных коммуникаций, 2000, с. 126-127. 19 Решение БЖ СЖР от 9.09.2002 размещено на сайте СЖР.
    20 "Московский комсомолец", 14 декабря 2001, с. 4.
    21 "Известия", 07.09.2002.
    22 Софийская декларация была одобрена на 29 сессии Генеральной ассамблеи ЮНЕСКО.

 

Оглавление