Толерантность
  Декларация
  История
  Словарь
Лики толерантности
Библиотека
  Библиография
  Клуб
Мастерская
  Мастер-класс
Форум
О нас

 

Портал: Институт социального конструирования Центр социальных инноваций Толерантность

БИБЛИОТЕКА. ЭТНИЧЕСКАЯ ТОЛЕРАНТНОСТЬ

МЫ - СОГРАЖДАНЕ (СМИ и общество)

Оглавление

Мотивы журналистской конфликтности

Наталья МУРАВЬЕВА, проректор Академии коммуникационных технологий

Обвинения журналистов в агрессивности и в том, что их агрессия усиливает конфликтность в обществе, нередко вызывают недоуменные возражения с их стороны. Особенно у тех, кто в своих материалах фактами и суждениями не возбуждает враждебности по отношению к людям и событиям, не провоцирует конфликта между богатыми и бедными, гражданскими и военными, верующими и атеистами, и так далее. Однако дело здесь не только в том, о чем и что пишут журналисты, но и в том, как они это делают, какие выбирают слова или какие используют предложения. Именно здесь журналист может повести себя как личность агрессивная, конфликтная, иногда, собственно, этого не желая.
    Обычно когда говорят о конфликтах и речевой агрессивности, в первую очередь имеют в виду активность использования оценочных слов, в том числе и ненормативных. Конечно, речевая агрессивность проявляется в "экспансии" оценочности текста, в изобилии оценок различных ситуаций, событий и предметов. Но здесь важно учитывать, что это проявление агрессии по отношению к реальному миру. Мы же в данном случае рассматриваем конфликтность, речевую агрессивность как явление контактного плана, и потому оно, это явление, представляется более сложным. И зависимость здесь будет такой: конфликтное поведение журналистов в коммуникации, в общении с аудиторией провоцирует конфликтное поведение аудитории - и не только как ответ по отношению к журналисту, к изданию в целом, но и в любой другой жизненной ситуации.
    Это конфликтное поведение, прежде всего, есть результат отношения к языку как средству общения и к самому общению со стороны журналиста. А скрываются за этим отношением некие мотивы речевого поведения. Вот об этих мотивах давайте и поговорим. И начнем с мотива, который можно назвать речевой анархией.
    Речевая анархия - это стихийность, экстремизм в использовании языковых средств, в том числе - предельный (в крайних формах - почти абсолютный) речевой нигилизм. Многие слова журналисты используются в измененном смысле, идет "расшатывание" старых лексических значений. Значение слова расширяется, оттенки его смысла утрачиваются - так создается благоприятная ситуация для появления речевого штампа. Основой речевого общения становится принцип приблизительности. Ясно, что такое расшатывание касается, прежде всего, опасных зон языка - усиленно эксплуатируемых журналистами жаргонизмов, иноязычных и устаревших слов. Возьмите, например, английское слово image - имидж. В самом общем смысле оно означает "образ", "изображение", но по-русски мы не можем сказать личный образ, делать образ, радикальный образ или умилительный образ. Однако журналисты именно так и говорят, прячась за словом имидж:
    "Белокурый малыш с голубыми глазами - в России подобный умилительный имидж представляется характерно русским, но уж никак не еврейским" (НГ. 1996. 21 февр.).
    "Владимир Вольфович - опытный боец, идеям его несть числа, личный имидж его серьезно любим мальчиками из торговых точек, люмпенами, охранниками из разных фирм" (Сов. Россия. 1966. 18 янв.).
    "Наличие аналитического ума и некоторый опыт работы в Совмине при Н.И. Рыжкове делают имидж Явлинского среди "либеральных" политиков" (Сов. Россия. 1996. 18 янв.).
    "Радикальный имидж, подчеркнутый подзаголовком "Самая новая музыка", должен быть оправдан в глазах любителей широким выбором программ" (КоммерсантЪ-daily. 1996. 13 апр.).
    Значит, слово имидж в нашем языковом сознании имеет какой-то особый, не осознанный до конца, не установленный точно смысл, и более того, мы не стремимся этот смысл осознать. Так же стихийно журналисты используют английское слово labеl:
    "Правда, мало кто из его молодых поклонников знает, что когда-то давно Йоргенсен был мило выглядящим неоромантиком, на которого крупные лейблы ставили как на штатовский вариант "Дюран Дюрана"" (Сегодня. 1996. 14 марта).
    У слова labеl несколько смыслов, но, судя по контексту, здесь оно значит "этикетка", "наклейка"; ни то, ни другое русское слово не сочетается со словом ставить, однако журналист следует за сочетаемостью английского языка put labеl и совсем не думает о том, что в русском языке такая сочетаемость невозможна. Точно так же невозможно перевести large label как "крупная этикетка", и вряд ли журналист так скажет, но вот крупные лейблы не вызывают у него никаких сомнений.
    Именно в текстах СМИ было узаконено изменение значения у слов персоналия и патронаж. Слово персоналия (значение которого - "статья словаря, энциклопедии или справочника, посвященная какому-л. известному лицу") не может быть синонимом к слову персона, а слово патронаж - синонимом к слову патронат. Между тем, в текстах СМИ такая подмена происходит постоянно (а по отношению к последней паре такая подмена привела, по-видимому, к окончательному вытеснению слова патронат). Незнание журналистом смысла используемого слова - или абсолютная уверенность в том, что это слово означает именно то, что имеет в виду он сам, - встречается гораздо чаще, чем можно себе представить. Показательны в этом отношении результаты исследования, проведенного среди студентов Амурского университета (специальности "журналистика", "юриспруденция", "лингвистика"). Вот как, например, было объяснено значение слова киднеппинг: 1) детский лагерь отдыха; 2) массовое молодежное движение; 3) похищение детей с целью шантажа или получения выкупа (единственно правильное значение); слово реинвестиция толковалось следующим образом: 1) изъятие средств; 2) изъятие невыплаченных налогов; 3) закрытие предприятий-банкротов; 4) направление прибыли на расширение производства (единственно правильное значение). О неправильном понимании смысла заимствованного слова говорили также найденные к этому слову синонимы; скажем, харизматический - деспотичный, нереальный, сказочный; эксклюзивный - быстрый, близкий, личный, персональный. Некоторые московские студенты-журналисты описывали смысл слова богема как "что-то первоклассное, необыкновенное". А вот как они объясняли слово толерантность: толерантность - это терпимость. А что такое терпимость? - спросила я. Они сказали: это способность и готовность терпеть боль. И дело не только в том, что это диковинные, чужие, заимствованные слова. Бог с ними, как говорится, от них можно и отказаться. Тем более что журналисты долго такие словечки "не носят", мода на них быстро меняется. Но ведь журналисты не понимают слов, которые являются обычными. Например, студентам-журналистам было довольно трудно дать значение слова крутой в таких сочетаниях, как крутой бизнесмен и крутая машина; показательно, что в этих сочетаниях крутой, по мнению студентов, имеет один и тот же смысл. О чем и как будет писать такой журналист?
    Приблизительное понимание смысла, его "расшатывание" распространяется не только на слова, которые обладают известной новизной, но и на слова, давно освоенные. Стихийное отношение к таким словам в СМИ наиболее заметно в двух случаях:
    1) когда используются слова в переносном значении, при этом устойчивая связь "слово - обозначаемый предмет" перестает воспроизводиться, и тем самым разрушаются некоторые существовавшие до этого момента знания о мире (в погоне за оригинальностью, особым способом выражения журналисты порой не замечают буквального, прямого смысла образного слова):
    по ошибке или с умыслом залетают снаряды на территорию дагестанских сел; глава КМВ Кулаковский, как пробка, выскакивал из любой сомнительной ситуации, в которую садился; мультимиллионер-отец огромными финансовыми вливаниями обеспечивает триумфальный прорыв дочурки в ящик;
    2) когда используются языковые единицы с так называемым "широким" значением:
    "Но на торгах присутствовали представители Всемирного банка, и все формальности делались, скорее всего, в угоду гостям. Впрочем, гости растерялись, когда случилась нештатная ситуация: на три лота появилось только по одному покупателю" (Изв. 1996. 14 марта).
    "Случился провал традиционной российской системы подбора певцов" (МН. 1996. N6).
    Безграмотность журналистов оказывается, таким образом, лишь внешним проявлением речевого поведения, а по сути, это результат нового "лингвистического вкуса", для которого все существенные для кооперативного общения правила являются насаждаемыми сверху и потому неприемлемыми. Прежде всего, в этом ключе оценивается традиционная норма, а отступление от нее не воспринимается как серьезное нарушение. Отсюда приблизительность смысла, а от нее всего один шаг к непонятному или неинформативному тексту. Это может быть обычная избыточность, чаще всего из-за нежелания уточнять для себя смысл используемого слова, либо двусмысленность или "темные места":
    "Но, увы, ни художник, ни режиссер, ни даже дирижер "Богемы" не могли заставить артистов петь (собственно, какое отношение к этому имеет художник? и даже режиссер? - Н.М.). Солировала на фоне оркестра лишь одна Ольга Гурякова - Мими. Все дуэты и квартеты с ее участием неизбежно обращались в соло Мими - уважаемым партнерам не хватало звука" (МН. 1996. N6). [Тире вместо двоеточия заставляет нас понять последнюю фразу так: певица никому не давала возможности петь, между тем, наоборот, петь, кроме нее, было некому.]
    "Сама Федеральная комиссия имеет территориально триединое строение - одну лицевую часть и две теневых. Фасад ее размещается по адресу Ленинский пр-т, 9, а о том, какие теневые процессы идут в строениях под номером 5 в Газетном переулке и на ул. Гашека, знают лишь посвященные" (Сов. Россия. 1996. 18 янв.).
    "Политика тотальной симуляции, проводимая одним из владельцев галереи - Мариной Перчихиной, порождает все новых и новых персонажей. В данном случае таким, возможно, и стал "японский художник"" (НГ). [Наверное, все-таки не симуляция, ведь симуляция - это "притворство, создание ложного представления о чем-л. с целью ввести в обман"; может быть, имелось в виду стимулирование как "побуждение к действию"? Но тогда что такое тотальное стимулирование? Еще одну проблему создает слово персонаж - "действующее лицо в художественном произведении", ведь, как выясняется, художник был самый настоящий, и непонятно, почему он оказался "персонажем", да еще и в кавычках.]
    Так утрачивается основное качество газетного текста, если исходить из декларируемой информационности СМИ. Происходит это потому, что слово сначала обозначает что-то приблизительно, а потом перестает обозначать что-либо конкретное, начинает жить самостоятельной, часто независимой от реальности жизнью. Этой "приблизительностью" газетный текст (в широком смысле) удивительно напоминает текст рекламный (Ср.: "Fruttis, легкий и фруктовый" - в каком смысле надо понимать здесь слово легкий?), одним из постулатов которого, по-видимому, и является эта "приблизительность" смысла. По сути, газетный текст - в речевом плане - становится рекламным текстом, хотя задачи у них, безусловно, разные. Это еще одна, лингвистическая причина, из-за которой журналисту опасно заниматься написанием рекламных текстов.
    И дальше представьте читателя, который все это читает. Он не всегда владеет ключом к "новому" языку, но должен как-то осмысленно относиться к тому, что написано в газете. У него выхода нет, он должен сам "додумать" этот смысл. А что он придумает - неизвестно, и что он из этого извлечет - неизвестно. А самое главное, он научится так же пользоваться словами. Собственно говоря, это и приведет к конфликту. Потому что ясно, что если мы с вами по-разному понимаем, кто такой "толстосум", то вероятность конфликта при обсуждении этого явления очень велика.
    Речевая анархия, таким образом, состоит в отказе от нормы, от открытости смысла, от необходимого баланса между языковыми средствами и передаваемой информацией. Но мы видим ее и в отношении журналистов к "выразительному" языку. "Оригинальность", "выразительность" сегодня в СМИ понимаются, прежде всего, как "раскованность" и "оценочность", а не "изобразительность", при этом предпочтение отдается собственно оценочным словам (в прямом и переносном значении). Давайте посмотрим, как используется сегодня метафора. Лет десять назад газетная речь была насыщена так называемыми метафорическими парафразами (степной корабль, корабль пустыни, воздушный корабль; золотой (-ая) урожай, призер, успех, традиция), есть даже опыт словаря метафорической газетной фразеологии. Картотека создаваемого сейчас словаря метафор показывает, что большинство переносных значений, используемых в СМИ, восходит к метафорическому фонду, который формировался в русском языке на протяжении веков. Но кое-что сегодня здесь меняется. Например, наши СМИ любят метафоры из лексикона зарубежной прессы; метафоры часто создаются под задачи оценки и используются для так называемой "оценочной бомбардировки", когда одно базовое слово определяется (характеризуется) целым рядом разнотематических метафорических обозначений: политика, политический - пируэт, балаган, бумеранг, синоптики, индюки и т.д., а ведь это вновь демонстрирует речевую стихийность.
    Парадоксально, но в целом из-за речевой анархии репертуар выразительных средств сокращается (как совокупность типов нестандартных языковых средств и приемов). А отсюда необходимость постоянного обновления языковых средств, но в пределах одного типа. Вообще в СМИ сегодня почти нет стилистически оправданной "игры" со словом. Так свобода оборачивается ограниченностью. Например, трудно говорить о том, что сегодня в текстах СМИ осознанно используется такой выразительный прием, как стилистический контраст и - шире - окрашенная лексика, у журналистов отсутствует чувство стилистической нормы, ощущение стилистических параметров слова.
    Многие журналисты не видят разницы между литературным языком и просторечием, литературным языком и жаргоном, между книжным и разговорным словом; последнее особенно характерно, так как СМИ теоретически стремятся к непринужденности выражения и, как следствие, к сниженной лексике. Журналистами движет желание освободиться от общепринятого способа выражения смысла, потерявшего остроту воздействия, при этом совершенно неважно, какой будет цена за такое освобождение. Отсюда отказ от тех возможностей, которые дает нам языковая система, поиск "иного", оригинального обозначения за счет "другого языка" и часто использование "новых единиц" без какой-либо мотивации, смыслового или стилистического оправдания. Этот "другой язык" создается главным образом за счет "заимствования" в широком смысле слова. Поэтому не делается никакого различия между заимствованным, диалектным, жаргонным или просторечным словом, между высоким и низким - все это оказывается одинаково уместным в одном и том же тексте, даже в пределах одной фразы.
    "В Библии сказано: "Да будет свет!" Надеемся, что те, от кого зависит освещение наших дворов, воспримут это как руководство к действию" (ТВЦ. Петровка, 38. 2001. 11 июля).
    "Заклинатель духов обречен страшиться своих опытов и выходить к коллегам как власть имущий. Рисковая профессия" (Сегодня. 1996. 14 марта) [рисковая профессия, а не рискованная профессия].
    "Я курила ее "Беломор", впервые маясь скотской привлекательностью, заманчивостью зла и отменяемостью - одна за другой - библейских парадигм в последнем человеческом веке" (НГ. 1996. 21 февр.) [парадигмы, а не заповеди или истины; скотский, а не отвратительный или низменный].
    Заголовок: "Soldatushki, бравы ребятушки - иде же ваши пушки?" (КП. 1998. 31 янв.)
    В известном смысле такая раскрепощенность "освежает" языковой знак, потому что мы его как бы создаем, осваиваем, а не получаем по наследству. Например, слово виртуальный, расширив свою семантику, в текстах СМИ приобретает переносное значение "иллюзорный, нереальный, выдуманный", новые значения развиваются у слова приоритет. Понятно поэтому, почему надо говорить электорат, а не избиратели (а через какое-то время снова - избиратели, а не электорат); центровые квартиры, а не квартиры в центре, ломовой (спектакль), а не интересный, захватывающий, необычный. Но одновременно разрушается представление о том, что можно и что нельзя в речевом поведении. Поэтому желание речевой свободы ("я хочу быть свободным", "все равно как, но только не так, как было") в текстах СМИ может приводить не только к раскрепощенности языкового выражения, оригинальности в речевом поведении, но и к речевой анархии, а в конечном счете - к утрате языковых ресурсов и потенциальным коммуникативным конфликтам.
    К таким конфликтам может привести и речевая наивность, которая проявляется, прежде всего, в отношении журналистов к легальности существующей нормы. Даже самый поверхностный, беглый анализ текстов СМИ показывает, как много в них разных "неправильностей". Причем если раньше найти отступления от нормы можно было в основном в региональных СМИ (прежде всего в районных газетах), то сегодня та же картина - в московских (претендующих на статус российских) изданиях.
    Основной удар принимает на себя слово. Разрушается его значение и смысловые связи (в том числе сильные фразеологические связи), сочетаемость с другими словами. Не может устоять и самая устойчивая часть языковой системы - грамматика. Наконец, в газетных текстах мы встречаем множество орфографических и пунктуационных ошибок, а в радио- и телевизионной речи - многочисленные отступления от норм произношения и ударения.
    За этими фактами часто стоит очевидное стремление журналистов к речевой простоте ("хочу быть простым, и поэтому доступным", "чем проще, тем лучше"). И, на первый взгляд, она может быть только благом. Однако стоит оценить результаты такого речевого поведения.
    "Простота" речевых решений возникает на основе широко понимаемой аналогии, именно это демонстрируют, например, случаи неправильного (с точки зрения нормы) образования формы числа у существительного. Как мы знаем, есть такие имена существительные, которые не имеют формы множественного числа с тем же значением, и если мы образуем такую форму, то имеем в виду другое значение слова (хлеб - хлеба, жизнь - жизни). Но у журналистов логика иная: если можно в одном случае, позволительно и во всех ему подобных (с точки зрения грамматической). А результат будет таким:
    "Да и криминалы с улиц не исчезнут - демагогия это чистой воды!" (Сов. Россия. 1996. 18 янв.)
    "Мастера салона "Шик" не только фигуряли (неуместное в этом предложении просторечное слово.- Н.М.) коллекциями причесок и макияжей, они привлекли на свою сторону и ансамбль". [Абстрактное существительное макияж не имеет в литературном языке формы множественного числа, однако эта жаргонная форма легко перемещается из речи парикмахеров в речь журналиста.]
    "У власти оказались фигуры совсем иного масштаба, которые не сумели в должной мере ответить на вызовы времени". [Абстрактное существительное вызов в значении "побуждение делать что-л." не имеет формы множественного числа, однако в значении "требование, просьба явиться куда-н." оно является конкретным и может иметь форму множественного числа; ср.: вызовам не было конца.]
    Свободная аналогия приводит и к неправильному с точки зрения литературной нормы управлению. Приведем здесь только один, но очень интересный случай, который показывает направление выбора между вариантами, предлагаемыми языковой системой:
    "Поражаются ее удивительной посвященностью в тайны "дворянской кухни"" (КП. 1996. 18 февр.). [Слово поражаться имеет два разных значения и соответственно два варианта управления: "восхищаться" - чем?; "сильно удивляться, изумляться" - чему? и чем?; журналист использует слово во втором значении и выбирает из возможных именно тот вариант управления, который есть у слова и в первом значении.]
    "Лингвистический вкус" журналиста позволяет ему действовать "по аналогии" и в смысловой сочетаемости слова:
    "Рядом с диско неожиданно соседствуют кантри-шлягеры или стилизации под старый глэм-рок, например, песня "Идол", в которой речь идет о том, что все боги (кумиры Марка - Элвис Пресли, Марк Болан, Джим Моррисон, Марлен Дитрих и другие) в конце концов пали" (Сегодня. 1996. 14 марта). [Если можно сказать кумиры пали, а кумиры и боги - это одно и то же, значит, можно сказать боги пали.]
    "Вице-премьер Ю. Яров на заседании комиссии по празднованию знаменательной даты высказался по этому поводу филигранно: мол, хватит говорить о том, что закон "О ветеранах" не работает" (АиФ). [Филигранный - отличающийся отделкой мельчайших деталей, тонко сработанный, очень тщательный, поэтому филигранно можно выполнить какую-то работу, сделать какую-нибудь вещь, но никак не высказаться, но для говорящего эта ситуация выглядит иначе: если можно сказать тонко высказываться, а тонко и филигранно - почти синонимы, то можно и филигранно высказаться.]
    "Война влечет нравственную мутацию, и лет через двадцать, едва уцелевшие дети вырастут, с математической точностью можно ожидать новых взрывов, терактов и жертв" (ВМ. 1996. 3 марта). [В сознании журналиста смысл слова не связывается с его различным грамматическим оформлением; если можно сказать влечет колесницу, значит, можно и влечет мутацию, при этом журналист не замечает возникающей двусмысленности: в этой фразе получается, что "война, увлекая, манит, притягивает к себе мутацию" (ср.: его влечет наука), хотя мы как будто должны думать, что "война имеет своим последствием мутацию", но тогда надо сказать "война влечет за собой мутацию"; эта разница как бы отбрасывается языковым сознанием, и значение слова "плывет".]
    "Больные вынуждены ложиться на лечение со своими лекарствами, шприцами, одеждой, постелью, посудой из-за недостачи оного в скудном больничном хозяйстве" (Сов. Россия. 1996. 22 февр.). [В каком смысле надо понимать слово недостача - как недостаток или как выявленное в ходе проверки отсутствие? Недостача и недостаток откровенно оцениваются как синонимы.]
    Речевая наивность в текстах СМИ проявляется и в том, как журналисты используют фразеологический фонд языка. В тех случаях, когда фразеологизмы даются в исходном виде, они часто не соответствуют контексту по смыслу или произвольно искажаются, а это говорит о том, что журналисты упрощают языковую единицу, отсекают ее корневую систему:
    "Тут уж одним триллионом не отделаешься, придется, как своих шахтеров, сажать на российский бюджет всю Белоруссию, где с реформами кот не валялся, а уровень жизни гораздо ниже российского" (ВМ. 1996. 3 марта). [Когда мы хотим сказать о том, что кто-то что-то делает очень медленно (а потому результатов этой работы мало), мы можем сказать либо конь не валялся, либо кот наплакал, в данном случае разные ситуации на основе их смежности отождествляются, а фразеологизмы перемешиваются.]
    Такое упрощение, "выравнивание" языковых вариантов мы находим, кстати, и в некоторых нормативных рекомендациях: норма все чаще говорит "да", а не "нет" на то или иное употребление языковых единиц, особенно в грамматике, орфографии и даже орфоэпии. Например, какое произношение будет правильным у слова "й'огурт"- "йог'урт"? Одни исследователи защищают в этом слове ударение на втором слоге, оценивая иное произношение как неправильное; другие, ссылаясь на степень распространенности акцентологической формы с учетом процессов заимствования, предлагают как основной вариант ударение на первом слоге, вариант же с ударением на втором слоге признается как допустимый и несколько устарелый. Постоянными в последнее время стали и призывы упростить современную орфографию и пунктуацию. Не вдаваясь здесь в развернутое обсуждение этих проблем, заметим лишь, что в орфографических рекомендациях заметна ориентация на формальные признаки, отход от смысловых критериев в оценке языковых фактов (1984 год: западноевропейский - слитное написание, потому что прилагательное образовано от словосочетания с подчинительными отношениями; 1995 год: западно-европейский - дефисное написание, потому что в первой основе прилагательного есть суффикс -н).
    Речевая наивность "получает выход" не только в отношении к норме и понятности текста, но и в отношении к его выразительности. Можно отметить интересную закономерность: сегодня СМИ чаще отказываются от "старого" средства выразительности, чем создают что-то новое, хотя в принципе они "открыты" практически для любой языковой единицы. Журналист как бы говорит себе: я свободен, но при этом возьму только то, что не требует от меня каких-то особых усилий. В результате мы видим движение от экспрессемы к стереотипу, речь становится строже, в ней почти нет "вызывающей" метафоричности. Это новое представление о выразительности возникает, в частности, и потому, что СМИ испытывают на себе влияние деловых контекстов. Совершенно естественным оказывается, например, такой строгий газетный текст:
    "Выставка разделена на четыре больших раздела в хронологическом порядке. Сначала идут пионеры абстракции - Василий Кандинский, Пит Мондриан и Казимир Малевич. Затем следуют двадцатые и тридцатые годы, где господствует конструктивизм Баухауза и парижской группировки во главе с Мондрианом (с некоторыми включениями сюрреализма). Большой раздел посвящен абстрактному экспрессионизму, то есть американской школе с де Кунингом, Ротко, Поллоком и Ньюманом во главе. Затем идет искусство минимализма, демонстрирующее абстракционизм эпохи революции в Латинском квартале, и наконец, весьма разнородный и путаный раздел современного искусства" (КоммерсантЪ-daily. 1996. 13 апр.).
    С речевой наивностью связана еще одна дилемма: прием или средство? Например, вызвать читательский интерес на основе "обманутого ожидания" можно путем преобразования фразеологического оборота, а можно - за счет приема нарочитой непоследовательности. Покажем, как работает этот прием в цепочке наименований. Основная творческая задача заключается здесь в особой обработке смыслового блока, на основе которого создается обозначение. Суть этой обработки состоит в том, что до появления наименования в тексте этот блок либо прячет намеченную ему роль, притворяется, что у него этой роли нет (читатель ничего не ждет от этой информации), либо подбрасывает читателю некую "ложную" гипотезу. Чтобы добиться этого, журналисту надо в наименовании объекта выйти за границы привычного толкования тех сведений, которые он сообщает об объекте:
    "Восьмилетняя тбилисская красавица Софико Купрашвили стояла на пороге старинного погреба с кувшином кахетинского и пиалой....- Вот стоит дежурная "Скорая помощь",- сказал инженер Зурико, глядя в окно под потолком подвала.- Иди, Софико, и пригласи врача: кому в праздник может быть плохо? А врачу с нами будет хорошо.
    Но врач не поддался чарам соблазнительницы. Тогда девочка налила ему вина. Врач поднял пиалу, словно чокаясь с нами, и... вернул ее красавице Софико" (ЛГ. 1980. 12 ноября). [Слово соблазнительница не входит в сферу читательского прогноза, не следует с неизбежностью из предшествующего текста, появление этого элемента маловероятно, необычно, что вызывает интерес читателя. Чтобы связать наименование соблазнительница с девочкой, читатель должен обратиться к собственному опыту, к знанию, которое не содержится в самом сообщении: девочка приглашает гостя на увлекательный, веселый народный праздник, а если на такой праздник приглашает красавица, она увлекает, соблазняет обещанием веселья, радости, приятной беседы за общим столом, и, значит, она "соблазнительница".]
    Сегодня с СМИ ситуация такова: журналисты значительно реже, чем раньше, используют прием, то есть особый способ нестандартного изложения, совокупность средств, которые необходимы для конкретизации, подчеркивания какого-либо элемента повествования; в большинстве случаев журналисты предпочитают добиваться своих целей с помощью отдельного языкового средства. Но чем ўуже языковой репертуар, тем больше вероятность усиленной эксплуатации одного и того же языкового средства при обозначении разных явлений действительности и, как следствие, уменьшение информативности текста.
    Получается, что, с одной стороны, речевая простота выступает как отражение стремления к доступности, обеспечивающей быстроту и бўольшую легкость общения, а с другой, - как проявление речевой наивности, которая ведет к утрате смысловых оттенков и недостаточной точности мысли из-за "выравнивания", упрощенности и повторяемости языковых ресурсов (а это неизбежно ведет нас к штампу). Эта вторая сторона речевой простоты, в конечном счете, и порождает потенциальные коммуникативные конфликты.
    Разговор о штампах подводит нас к еще одному важному мотиву - мотиву речевой актуальности ("хочу быть современным, таким, как все", "хочу соответствовать духу времени", "хочу говорить на общем языке"). Цель речевой актуализации состоит в том, чтобы добиться идентичности, тождества отдельного человека другим людям. Безусловно, в этом мотиве заложен положительный потенциал: учитывать мнение окружающих по поводу "современности" языка необходимо, если мы хотим ослабить конфликтность в общении. Проблема, между тем, заключается в том, какую долю ответственности за эту актуальность каждый из нас готов принять на себя. Осознавая себя частью единого языкового коллектива, журналист стремится к актуальности, чтобы вместе со всеми участвовать в формировании актуального языка, ощущать свою идентичность и отвечать за собственное речевое поведение. В этом случае он вынуждает себя думать о собственном речевом поведении, совершать некий осмысленный выбор из возможных способов выражения, в том числе и с учетом потенциальных речевых конфликтов. В противном случае речевая актуальность становится речевой модой и приводит к речевой безответственности. Речевая мода - это косвенное подтверждение согласия на речевое подчинение.
    Наиболее ярко речевая мода проявляется в том, как в текстах СМИ используются заимствованные - исконные (+ освоенные) элементы: заимствованная лексика теснит исконную (и даже заимствованную, но освоенную ранее); чужие языки (прежде всего английский) трансформируют грамматические, а в некоторых случаях - и фонетические (интонационные) законы русского языка. Отметим, например, интересную тенденцию в языке СМИ последних лет: естественное для русского языка сочетание сущ.+сущ. заменяется сочетанием прил.+ сущ.:
    "Быстрые и решительные меры Центробанка в отношении широко известного Тверьуниверсалбанка, который испытывает значительные сложности с обслуживанием клиентских платежей, позволяют предположить, что "цепной реакции" в банковском мире не последует" (РГ. 1996. 11 июля).
    "Не скрою, приятно наблюдать на самом верху турнирной таблицы со стопроцентным очковым показателем сборную России" (МК. 1996. 19 дек.).
    "Не удивляйтесь - цены на центровые квартиры в Москве выросли кардинально!" (Сов. Россия. 1996. 18 янв.)
    Такие замены встречаются довольно часто (платежи клиентов - клиентские платежи, квартиры в центре - центровые квартиры, качество шоколада - шоколадное качество), они говорят о сильной зависимости русского языка от языка английского, но беда здесь прежде всего в том, что эти замены нередко искажают саму мысль говорящего. Скажем, в "Англо-русском словаре рекламных терминов" сочетание prestige advertising переводится как престижная реклама и объясняется как "рекламные сообщения, с помощью которых рекламодатель стремится повлиять на отношение потребителей к своей фирме, марке товара или предлагаемой услуге, не имея в виду их немедленную продажу". Но в русском языке этот смысл обозначается сочетанием реклама престижа, в то время как престижная реклама - это реклама, свидетельствующая о престиже (и не обязательно того, кто дает эту рекламу, но и того, кто ее просто публикует), а не направленная на его завоевание.
    Некоторые исследователи отмечают "нерусское" интонирование фразы у ведущих и журналистов на радио и ТВ (Арина Шарапова, Татьяна Миткова), а также "нерусскую" кинетику - мимику, жесты, позу (синдром Натальи Дарьяловой, жесты ведущих на BIZ-ТВ).
    Речевая мода проявляется и в отношении журналистов к системе "устаревшие - актуальные - новые слова": мощная волна устаревших слов при более осторожном использовании новых. "Пик словотворчества" в СМИ приходился на 90-е годы, сейчас создание новых слов идет здесь менее активно. К тому же отличительной особенностью создаваемых сегодня новых слов является серийность, повторение одной и той же распространенной словообразовательной модели: обреферендить, опрезидентиться; гайдаризация, чубайсизация, ваучеризация, прихватизация; вампирировать, еврошопиться и т.д. В то же время за последние десять лет снова начинают активно использоваться многие устаревшие слова. И эту активность нельзя объяснить только и главным образом тем, что в нашу жизнь возвращаются предметы и понятия, от которых мы когда-то отказались. Здесь возможно иное объяснение. В этом использовании хорошо забытого, старого, но "возвращенного" слова вместо создания нового проявляется интуитивное желание журналистов найти новый способ наименования, но при этом не нести персональной ответственности за употребляемую языковую единицу. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что журналисты часто вообще не знают значения старых слов и приспосабливают их к своему пониманию. Получается, что слово называет не тот предмет, о котором говорится в тексте:
    "Третья часть юбилейной программы состоится уже осенью - в планах турне по столицам бывших союзных республик. И если получится, как задумывалось, завершится все выступлениями в спорткомплексе "Олимпийский". Этот вояж считаю своего рода проверкой на зрелость и прочность" (Тверская, 13. 1997. N 15). [Вояж - это "путешествие, поездка", и даже если иронический смысл, связанный с этим словом до недавнего времени, сегодня несколько ослабел, "поездка" не может стать "проверкой на зрелость и прочность".]
    "Создание в стране мощной сети оптово-розничной торговли, параллельное строительство филиалов (мясокомбинат на Валдае, мощное мясоперерабатывающее предприятие под Каширой), приобретение родственных заводов-банкротов - это одна ипостась" (Труд. 1996. 21 сент.). [Слово ипостась имеет два значения: 1) церковный термин для обозначения одного из лиц христианской Троицы; 2) то (или что), что близко, тесно примыкает к кому-, чему-л. другому; но журналист имеет в виду нечто иное - направление в работе комбината; к тому же и ситуация, описанная в тексте, не соответствует повышенной стилистической тональности слова ипостась.]
    "Синопсис таков: шестнадцатилетний Майкл, наследник капитана Немо, похищен жадным и злобным капитаном Винтерфельдом". [Немногие из нас могут с уверенностью сказать, что такое "синопсис"; и нетрудно догадаться, зачем журналисту потребовалось такое "туманное" слово: именно оно "расцветило" фразу, сделало ее оригинальной, необычной; в этом не было бы никакой беды, если бы журналист знал, что синопсис - это "сводное, суммарное изложение различных взглядов по какому-н. вопросу", и смысл этот никак не согласуется с общим контекстом, где нужен был не синопсис, а суть или, может быть, завязка, сюжет.]
    Заметим здесь, что безответственное поведение журналиста может оцениваться читателем именно как ответственное, потому что газета для многих читателей - авторитет, в том числе и речевой; последствия этого факта очевидны: те из читателей, кто встретил загадочный "синопсис" впервые, так и не узнают, что же на самом деле значит это устаревшее слово.
    Использование оценочных-неоценочных средств в текстах СМИ также отражает не только стихийность речевого поведения (о чем мы уже говорили), но и речевую безответственность. Несмотря на различного рода утверждения об объективности и чистой информативности СМИ, мы наблюдаем ярко выраженную оценочность текстов СМИ, однако хорошо видно стремление журналистов "переложить ответственность на чужие плечи", оценка в большинстве случаев выражается косвенно, а не прямо (кстати, именно для этой цели журналисты часто используют элементы жаргона и просторечия, отчасти этим можно объяснить их экспансию); одним из основных способов выражения оценки в СМИ сегодня является ирония, в том числе и с помощью кавычек. Вообще, так называемые факультативные кавычки в современных текстах СМИ нередко появляются без очевидных, видимых смысловых оправданий. Ощущая это, журналист приводит собственную аргументацию такого употребления; показательны также случаи, когда аргументация в пользу постановки кавычек дается и при отсутствии самих кавычек в тексте.
    Следование речевой моде приводит также к формированию серийных, штампованных метафорических рядов, когда одна и та же метафора становится характеристикой самых разных предметов. В результате в текстах СМИ почти нет бросающейся в глаза метафоричности (напомним, что общая активность штампованного речевого поведения в текстах СМИ также является очевидным свидетельством речевой наивности). Очень часто сегодня метафора в СМИ имеет "приглушенный" характер, хотя допускается только та метафора, которая не является "сигналом" языка СМИ, не входит в "газетную серию", не напоминает прежние стереотипы. Следование речевой моде проявляется и в том, что выразительность в текстах некоторых СМИ строится почти исключительно на ненормативных элементах, и в том, как журналисты используют фразеологический фонд языка. Фразеологизмы в тексте как будто говорят о нестандартности, самостоятельности речевого поведения журналистов, об их ориентации на более сложный тип речевого поведения, потому что, во-первых, в текстах СМИ эти единицы, как правило, употребляются в измененном виде, а во-вторых, здесь создается "новая фразеология", в состав которой включаются так называемые прецедентные тексты (ситуации). Однако на деле мы видим своеобразную моду на способ преобразования устойчивого сочетания: чаще всего это или его расширение, или замена одного из компонентов на основе почти произвольной игры со словом, не получающей смыслового оправдания. Причем нередко один и тот же способ преобразования встречается в пределах ограниченного текстового пространства (например, одного номера газеты или журнала; издания в целом). Яркой иллюстрацией здесь могут послужить заголовки одного номера журнала "Профиль" (2001. N 12). Это либо заголовки с открытым, прямым представлением основной мысли, либо заголовки-фразеологизмы (Изгнание Адамова. Соединенные штатские. Токовая терапия. Квартальный отсчет. Север - дело тонкое. Параличное дело каждого). Меньше заголовков с иным типом преобразования - на основе смысловой подстройки к содержанию материала (Дорога к дому. Весеннее обострение. По полной программе) и с непреобразованными устойчивыми сочетаниями (Копейка рубль бережет). Это очевидное свидетельство движения от экспрессемы к штампу и доказательство того, что следование моде не всегда осознается журналистом и что штамп может возникать просто из-за ограничения контекстного пространства в силу того, что этот контекст создается разными людьми, а не одним человеком. В результате то, что для журналиста не является модой, не является штампом, для читателя будет таковым.
    Все, о чем мы до сих пор говорили, находится как бы на поверхности. Однако в текстах СМИ есть и подводная, не столь очевидная зона конфликтности. Речь идет о самом способе общения журналиста и аудитории. Общеизвестно, что текст открывает "лицо" отправителя информации. Из речевого сообщения можно узнать не только о мировосприятии и мировоззрении автора, его убеждениях, жизненной позиции, не только о его характере и темпераменте, его эмоциональном состоянии. Когда мы читаем какой-то текст, у нас складывается впечатление об авторе как собеседнике, мы узнаем об особенностях межличностных отношений между автором и читателем, особенностях их контакта, мы как-то оцениваем "роль" автора в речевом контакте, цели и мотивы его общения с собеседниками.
    Интересно писал об этом Ф.М. Достоевский: "Пусть два человека рассказывают о каком-нибудь одном, хоть, например, обыкновенном уличном событии (а ведь это типичная для СМИ ситуация.- Н.М.). Очень часто из другой комнаты, даже вовсе не видя самих рассказчиков, можно угадать и сколько которому лет, и в какой службе который из них служит, в гражданской или военной, и который из двух более развит, и даже как велик чин каждого из них". Но это только констатация факта, здесь еще нет ответа на вопрос: как же происходит это "отгадывание"? Вот что замечает по этому поводу известный лингвист Г.О. Винокур: "Интонация и тембр голоса, акцент и порядок слов, синтаксическая конструкция и лексическое своеобразие, тематические пристрастия и характерные приемы сюжетосложения, весь вообще стилистический уклад речи, т.е. все то, что отличает в ней именно этого говорящего среди прочих,- ведь это суть те факты, в которых мы усматриваем следу индивидуальной жизненной манеры и которые позволяют нам смотреть на слово не только как на знак идеи, но и еще как на поступок в истории личной жизни. Само содержание слова теперь только признак, указывающий на личность того, кто говорит. Не что сказано в слове, а только что он сказал в этом слове - так формулируется теперь наша проблема; не что сказано, а кем и как сказано".
    В текстах СМИ происходит то же самое, может быть, только не в таком явном виде.
    Иногда газетный материал, оцененный на редакционной "летучке" как удачный, хороший, профессионально написанный, остается без читательского внимания. И мотивы такого поведения читателей, такого отношения к тексту часто непонятны журналисту. Обычно эти мотивы ищут в отношении читателя к теме или "подаче" этой темы в материале. Между тем, единственным недостатком текста может быть отсутствие контакта между журналистом и аудиторией: пишущий оказывается для меня, читателя, чужим человеком, мне не нравится манера общения или манера разговора журналиста, и поэтому у меня не возникает желания с ним общаться, слушать его. В этой ситуации я либо вообще не читаю материал, либо говорю, что это плохой, неудачный текст. Кто-то может думать, что ему полностью безразлично, как складываются его отношения с автором того или иного текста. Однако эксперименты показывают, что даже такой человек оценивает речевое сообщение и по этому параметру. Например, в исследовании популярности информационно-аналитических программ на ТВ каждый четвертый зритель давал такую оценку передачам: "не нравится, раздражает ведущий". Журналист здесь оказывается разрушителем контакта. Но мотивы его контактного поведения отражаются в речи, поэтому мы вновь будем говорить о речевой конфликтности.
    Начнем с мотива речевого эгоизма (или речевой агрессивности), когда журналист оказывается более важным лицом в контакте из-за языковых особенностей текста. Это значит, что речевая агрессивность проявляется не столько в предпочтении литературным, общепринятым языковым единицам языковых единиц, связанных с грубым, жестоким, силовым поведением (вульгарные слова, просторечие и уголовный жаргон), сколько в навязывании со стороны говорящего своего речевого - и шире, коммуникативного - поведения, в отказе от диалогичности, в неумении "слушать" собеседника. Например, это удерживание коммуникативной инициативы журналистом и/или навязывание читателю коммуникативной инициативы под давлением.
    Текст 1.
    "Возьмем такой статистический показатель, как соотношение средней заработной платы с прожиточным минимумом. Возьмем потому только, что все остальные показатели ну просто ничего не объясняют. Казалось, где быстрее растут цены - там и нынешних правителей не любят. И правда, в Осетии и Еврейской автономной области цены за месяц подросли на 6 процентов. Там не любят. А в Тыве - на 7. И безоговорочная победа Ельцина. Или доходы. В Белгороде по сравнению с прошлым годом они выросли аж на 30 процентов. И что? Зюганов. В Магадане на 25 процентов снизились. И кто? Ельцин....Я, кстати, когда вы читаете эти цифры - уже в Уфе. Жду встречи с самим президентом республики Рахимовым. Надеюсь, Муртаза Губайдулович примет.... Все эти наблюдения тщательно и щепетильно (или тщательно, или щепетильно, иначе возникает избыточность. - Н.М.) сейчас проверяются мной в эти часы в Башкортостане. Что же произошло здесь, если коммунисты вдруг победили, - досадное недоразумение или что-то другое? Выясним. До самого последнего из перечисленных показателей. Выясним и сообщим" (Изв. 1996. 21 июня).
    Текст 2.
    "На другом краю поля стояла тишина. Комбайнеры подобрали ячмень и сюда не вернутся: работа выполнена. И никому уже не нужны оставшиеся гривки, опавшие колоски. Душа о потерях не болела, а собеседники с жаром доказывали непонятливому корреспонденту, что брошено зерно не по их воле, с таким браком работала жатка...
    "Бракодельных" жаток в комплексе две против семи хороших. Стоило ли включать их в работу только ради количества, не учитывая качества? Здесь считают, что стоило. Это мнение продиктовано, пожалуй, самим отношением к качеству работы. На краях поля комбайнеры протягивают валок на пахоту, как его теперь взять? Концы валков водители вымолачивают колесами грузовиков - и никакой реакции. Оказывается, в этом году упразднили талоны качества.
    - Каким же образом наказываете за брак?- спрашиваю у начальника комплекса И.М. Кирина.
    Иван Михайлович подает два акта. Составлены "для предъявления на совет комплекса для принятия мер". Только меры по сей день не приняты.
    - Меры будем принимать потом, по итогам уборки, чтобы правление решило, кого на сколько лишать.
    Ну, как тут не вспомнить народную мудрость о том, что после драки кулаками не машут" (Звезда Прикубанья. 1985. 16 июля).
    Речевая инициатива, общительность самого журналиста в этих текстах сильна, однако он много "говорит" и мало "слушает". Речевая инициатива у собеседников журналиста и у читателя здесь почти или вообще "нулевая". Это парадокс, ведь в текстах есть и глаголы "говорения", и вопросно-ответное построение текста, и "чужая речь" (то, что обычно называют средствами интимизации изложения). Однако и читатель, и герои идут в речевом контакте за журналистом и даже не пытаются изменить ход этого контакта. Как это получается?
    В тексте 1 "самодостаточный" журналист, он соглашается на общение с читателем только по крайней необходимости, а речевая партия читателя - это лишь просьба о получении информации или молчаливое "слушание": "И что?"; "И кто?"; "...когда вы читаете эти цифры".
    В тексте 2 много языковых средств, которые отражают речевую инициативу пишущего: это глаголы спрашиваю, вспомнить (слово вспомнить значит в данном контексте "упомянуть, назвать что-то, коснуться чего-то в речи"); это вводное слово оказывается - здесь не только подтверждение чьего-то высказывания, но и его оценка; наконец, это риторический вопрос журналиста. А вот "речевые партии" собеседников журналиста оформляются как "ответ": все диалоги начинаются здесь с вопроса журналиста, а в разговоре журналиста с комбайнером не случайно используется "подхватывающий" повтор слова стоило: оно сначала появляется в вопросе журналиста и лишь затем - как эхо - в ответе комбайнеров.
    Иногда инициатива как будто передается читателю, но передается некорректно, и это вновь говорит о речевом эгоизме журналиста.
    Текст 1.
    "Так что молодежной "халявы" - если кто-то думает о ней - не будет.
    Если же кто-то всерьез думает о работе - должен подумать хорошенько. Сиди, слушай: каждый шестой работник в России трудится в условиях, которые не укладываются ни в какие санитарно-гигиенические нормы" (МП. 1996. 18 апр.). [Читатель-собеседник здесь пассивное лицо: сначала "если..." - значит, читатель не думает, не думает всерьез, а затем еще более жестко - "сиди, слушай".]
    Текст 2.
    "Пора ему (журналисту.- Н.М.) писать про любовь, поскольку скоро-скоро самое дорогое оттает, оживет и потянется к солнцу. Ну и поскольку этого важного события в жизни каждого мальчика, видимо, никак не избежать, я тоже, так и быть, напишу пару правдивых историй...
    Я, конечно, надеюсь, что эти поучительные истории послужат надежным уроком многим поколениям читателей, собирающихся заняться весной и любовью. А если и не послужат, - что читатель хотя бы вымоет руки, перестанет пить из лужи и есть лютики. Иначе, сами видите, что может приключиться с человеком. Особенно в то время, когда кругом бушует весна" (Изв. 1996. 17 февр.). [Читателю приписывается маловероятное речевое действие - просьба читателя, которую "самодостаточный" журналист снисходительно выполняет: "я тоже, так и быть, напишу пару правдивых историй про любовь".]
    Речевой эгоизм может быть связан с тем, что объективно журналист обладает монопольным правом сообщения, воздействия на аудиторию, он имеет определенную информацию о каком-то реальном событии, о какой-то ситуации и передает эту информацию так, как считает необходимым. Он также обладает монопольным правом на оценку ситуации или события. Если журналист показывает, что он не нуждается во влиянии на него со стороны других, если он протестует против такого воздействия на него, либо уменьшает потенциальную влиятельность читателя, - это будет демонстрацией речевой агрессивности.
    Текст 1.
    "Неуважаемый егерь, ты помнишь эти строки?
    В песне, которую коленопреклоненно слушали лучшие поэты страны, это слово - егерь - он не заключал в кавычки. Поэтому, обращаясь к тебе, не знающему подлинных лесов и болот, я беру на себя смелость делать то же самое.
    Итак, неуважаемый егерь, ты помнишь эти строки?
    Гнали вы его, гнали. И еще как!
    Даже после его смерти твоя братия все еще обкладывала тропы, не веря, что он ушел от вас навсегда. Сколько зависти к его судьбе таилось в злобных публикациях, которые уже тогда можно было определить однозначно: клевета!
    Сколько неподдельного страха и ненависти скрывалось в бескровных (?! - Н.М.) сердцах твоих неусыпных ревнителей морали, на свой лад понимающих, что такое хорошо и что такое плохо!
    Горько теперь знать, что печатаемые сейчас в центральных журналах произведения этого человека могли бы увидеть свет гораздо раньше, тогда, когда они предлагались различным изданиям. Ан нет! Ты, егерь, и тут проявил себя. Нынче ты, правда, на заслуженном отдыхе, и, попивая чаек у телевизора. ты смотришь, как он держит гитару, ты слушаешь его песни и, конечно же, не худеешь от угрызений совести (?! - Н.М.).
    ...Не горчит ли твой чаек, егерь?" (Комсомолец Узбекистана. 1987. 24 янв.)
    Текст 2.
    "Не являясь специалистом в музыке, я, тем не менее, готов дать руку на отсечение, что песни, исполняемые "Яблоком", по своей музыкальной силе, духовности, намного превосходили рок-поделки, вызывавшие перед тем бурное одобрение публики" (Аврора. 1984. N 3).
    Текст 3
    "Обычный русский самородок, которыми всегда была богата российская земля. Вышедший из народа, маленького провинциального городка, никогда не связанный с партийно-элитарными группами прошлого, он добился впечатляющих успехов в деле структурной рыночной перестройки фармацевтического отечественного производства... В. Брынцалов - один из тех, кто серьезно думает о будущем России, о ее новом мощном возрождении экономики. Иначе чем объяснить его упрямые денежные вливания именно в родное производство?" (МК. 1995. 15 дек.)
    Текст 4.
    "Неожиданная хворь, овладевшая хрупким девичьим телом, грозила повергнуть в состояние глубочайшего расстройства всю продвинутую на дансе публику, которая намеревалась в прошлые выходные гульнуть в честь Дня Конституции под зажигательные шоу новомодной Вигфилд..." (МК. 1995. 15 дек.)
    Текст 5.
    "У нас в гостях Сергей Чернышев, редактор-составитель "Иного".
    - Мы живем в обществе, которое не желает сдвигаться с места без объединяющей системы ценностей. Но при упоминании о такой идее у наших людей начинается жуткая тошнота. Вспоминают 70-летний опыт жизни в условиях "идеократии": неужели опять надо ходить на вечерние университеты фундаментализма? А у нас уже 15 лет потрясающего культурного разнообразия, когда выросли эти "сто цветов" - куча школ, учений, авторов. Куда их девать? А при очередной катастрофе их что - вновь на философский пароход сажать? Пароходов у нас не хватит.
    Шагом к ответу и является вот это "Иное". Русский человек найдет там двух-трех авторов, которых он очень уважает, перед которыми преклоняется; 5-10 имен, которые его интересуют, около 4-5, кого он терпеть не может, и 2, кого он абсолютно не переносит и хочет поставить к стенке. Абсолютное нормальное состояние. Культура, в которой мы живем, неизмеримо богаче, чем бытующее ублюдочное представление о ней" (МК. 1996. 26 марта).
    Каковы особенности контактного поведения журналиста, его коммуникативная стратегия, его отношение к читателю? Высказывает ли журналист свое мнение, свои оценки? Да, мы видим его точку зрения, он стремится воздействовать на мнение читателя; оценочное давление журналиста оказывается здесь слишком сильным, даже избыточным. Но читатель в этих текстах не имеет возможности "высказать" свое мнение, самостоятельно оценить события - для этого в изложении нет ни одной паузы; журналист не допускает "чужой" точки зрения. Впрочем, он ведет себя так не только по отношению к читателю, но и по отношению к своему собеседнику - реальному или потенциальному, лишает его возможности что-то сообщить, как-то ответить на обвинения журналиста. К тому же, как мы видим, у журналиста нет никаких оснований для такого речевого поведения, его позиция не убеждает, так как он либо дает неполную информацию, - как в тексте 1, - либо не имеет достаточного опыта, достаточных знаний, чтобы считать свою точку зрения единственно возможной, либо считает себя "истиной в последней инстанции" и не утруждает себя никакими доказательствами своих суждений.
    Откуда все эти выводы? Из-за особенностей подачи в тексте точки зрения журналиста и "чужих" точек зрения. Отметим здесь наиболее значимые моменты:
    Момент 1. В текстах много разнообразных оценочных средств - это оценочная лексика, усилительные эмоциональные частицы, риторические вопросы, риторические обращения и риторические восклицания. К тому же оценочные средства усиливаются здесь композиционными приемами - повтором, контрастом, синтаксическим параллелизмом. Это создает высокую степень эмоциональности изложения, его ударной оценочности. Такое использование оценочных средств в газетном материале таит опасность, часто не осознаваемую журналистами, - это опасность "эмоционального шока" у читателя: нарушается баланс эмоциональной (оценочной) вовлеченности журналиста и читателя, избыточная, обычно немотивированная оценочность "отталкивает" читателя от текста. Вообще в последние годы в текстах СМИ мы все чаще встречаем так называемый "стеб" - "ернически-агрессивное, отчасти парадоксальное поведение, мышление, общение, отношение к чему-либо, соответствующий стиль в литературе, живописи, кино". Опасность такого поведения журналистов не только в том, что оно создает непонимание между участниками речевого контакта, но и в том, что подобные тексты воспитывают читателя с дурным вкусом, агрессивными эмоциями. Кстати, "эмоциональный шок" у читателя бывает и в текстах с положительной оценочностью: "...степень обожания, с которым Е. Михайлова лицезреет своих собеседников, возрастает от беседы к беседе, иногда интервьюер даже несколько заговаривается от умиления и восторга, и тогда все труднее пробираться по строчкам диалога - увязаешь в патоке. Умиляет и чисто женская непосредственность Е. Михайловой, вряд ли уместная в серьезном разговоре, ремарки типа: "Господи, какой ужас", "кошмар какой" и т.д. Когда же разговор наконец становится более деловым и содержательным, читателю, уставшему от избытка довольно агрессивной восторженности, уже трудно воспринимать все это всерьез, перестаешь доверять слову человека, его вкусу, чувству меры, подозреваешь превосходную степень в каждой фразе и начинаешь делать поправку на нее даже там, где эта поправка не требуется" (ЛГ. 1987. 7 окт.).
    Момент 2. В этих материалах нет подтекста: свое мнение, свои оценки журналист передает словами - это тоже усиливает его "влиятельность".
    Момент 3. Большинство высказываний в данных текстах - это рассуждения журналиста, это описание и оценка событий именно с его точки зрения. По сути, здесь только один источник информации; "чужая" точка зрения изгоняется: нет никаких форм чужой речи. И даже тогда, когда журналист дает как будто "чужое" мнение, источник информации не изменяется, потому что журналист пересказывает нам чужую точку зрения, и делает это не объективно, а оценочно.
    Причем здесь оценивается не только "чужая" точка зрения, но и возможный носитель этой точки зрения, оцениваются реальные люди - потенциальные собеседники журналиста. Журналисты используют особые способы наименования своих собеседников и их действий - слова с сильной отрицательной оценочностью: "неуважаемый", "не худеешь от угрызений совести", "публика бурно одобряет рок-поделки"; в тексте 1 журналист обращается к собеседнику на "ты". "Ты" журналиста в общении со своими собеседниками (прежде всего в радио- и телевизионных программах) не всегда есть знак близости. Иногда это "видимая, внешняя, кажущаяся близость" при уверенности в том, что действует негласный договор непреодоления дистанции. Все эти характеристики возможного носителя "чужой" точки зрения, без сомнения, снижают его авторитет как источника информации, резко уменьшают его право "влиять" на кого бы то ни было. Такое некорректное речевое поведение журналиста не может вызвать симпатии у читателя, если существует соглашение о двустороннем контакте (впрочем, аналогичный результат, скорее всего, будет и при других типах контакта). В тексте 5 неясность источника информации во втором абзаце - мнение журналиста или его собеседника? - без всякого сомнения, разведет журналиста и читателя, ведь ясно, что если это говорится журналисту, его собеседник имеет в виду каких-то третьих лиц, к которым относится и читатель. Выход читателя за пределы указанного круга возможен только через конфликтное состояние. Отрицательная характеристика "публики" в тексте 2 опасна еще и потому, что читатель этого материала вполне может оказаться представителем этой публики, и тогда конфликт между журналистом и читателем будет неизбежным. Иногда журналист даже не замечает, не осознает, что выбором языкового средства он сам создает такого рода ситуацию.
    Принижение читателя возможно даже тогда, когда в тексте нет преувеличенной "влиятельности" журналиста:
    "Нет, водное поло - это не водные процедуры для любителей активного отдыха" (Аврора. 1984. N 1).
    "В точности разглядеть будущее с ходу вряд ли возможно" (Аврора. 1984. N 11).
    "Публицистика - действенное оружие. Но Гарсиа Маркес никогда не забывает - да и как он может забыть! - что он прежде всего писатель" (Аврора. 1984. N 5).
    Эти высказывания дают нам двойную информацию: в каждом из них что-то одновременно утверждается и отрицается (в языке это отрицательная частица нет в отрицательном предложении, наречие вряд ли со значением "сомнения в каком-то утверждении", усилительная частица да и глагол может в риторическом восклицании):
    1) "водное поло - это водные процедуры" + "водное поло - это не водные процедуры";
    2) "в точности разглядеть будущее возможно" + "в точности разглядеть будущее трудно";
    3) "Гарсиа Маркес может забыть, что он прежде всего писатель" + "Гарсиа Маркес не может забыть, что он прежде всего писатель."
    В сущности, такая двойственность высказываний - одна из форм полемичности изложения, и, по-видимому, журналисту кажется, что такое изложение улучшает восприятие текста. Это и в самом деле возможно, только необходимо, чтобы отрицаемое суждение было реальным, убедительным, обоснованным. Однако здесь отрицаемое суждение - это абсурд, нелепость, результат - неоправданная полемичность изложения. Получает ли читатель в таких высказываниях право "влияния"? Несомненно. Ведь суждение, отрицаемое журналистом, - это "чужое" мнение, это точка зрения читателя. Однако нелепость, абсурдность "читательского" мнения - и даже сама возможность такого мнения - серьезно ухудшает отношения между ним и журналистом. Тот же результат дает безапелляционность журналиста, когда он высказывает ничем не доказанную мысль, не допуская никаких возражений, особенно если такие высказывания заканчивают текст:
    "Давно побиты рекорды Валерия Брумеля. Но перепрыгнуть Брумеля в нашем сознании (? - Н.М.) не дано никому. Пресловутая планка все-таки не вне, а внутри нас" (МН. 1996. N 6).
    К сожалению, речевая агрессивность часто исходит из благих намерений журналиста. Например, он хочет стать ближе к своему читателю. По мнению известного немецкого философа, социолога и психолога Ойгена Розенштока-Хюсси, "человеческие отношения оживают там, где мы свободно открываемся друг другу в общении и способны слушать других людей. Человеческие отношения умирают, когда наши высказывания не несут в себе ничего кроме фактов". У каждого из нас есть "любимые" и "нелюбимые" журналисты - эти впечатления складываются постепенно, на основе какого-то опыта чтения, т.е. иногда близкие, "личностные" отношения между адресантом и адресатом в СМИ возникают еще до текста. Это улучшает контакт с аудиторией в любом тексте - в газетном материале или в телевизионной передаче. "...больше парадоксальности, непредвзятости.., исповедальности", - так советует изменить газету читатель (ЛГ. 1987. 23 дек.). "Словом, я всего-то навсего за то, чтоб пробуждалась, главенствовала, ценилась личность, на которую у нас на ТВ - пока - дефицит не меньший, чем на кофе", - так оценивает телевизионные передачи критик (ЛГ. 1988. 1 янв.). "Гипноз" таких отношений, "гипноз журналистского обаяния" часто не позволяет читателю или - что особенно опасно - редактору газетного текста увидеть в нем какие-то недостатки, ошибки. Однако в любом случае на "среднее" изложение мы и реагируем "средне", а личное обаяние журналиста может оказаться решающим в речевом контакте.
    "Личностная" информация делает изложение более интимным, сближает журналиста и читателя. Но ведь бывает и так, что читатель много узнает о журналисте из материала, но от этого отношения между ними не становятся более "теплыми", иногда они даже ухудшаются. Почему?
    Текст 1.
    "Летним утром в воскресенье я вышел на Невский проспект (живу рядом с Невским) купить сигарет, прогуляться. У входа в Екатерининский сад приметил прислоненный к скамейке необычного вида велосипед....При виде этого издалека прикатившего велосипеда я сел на лавку, стал дожидаться его хозяина. Какая-то струна отозвалась, зазвучала в моей душе, прошелестел ветер дальних странствий. Были когда-то и мы рысаками...
    Путешественник вскоре явился....Я пристроился следом за путешественником....Мы дошли до Садовой, на перекрестке остановились. Здесь он заметил, что я "сижу у него на колесе". Деваться мне было некуда. Я задал первый вопрос.
    ...Я представил себе его путь: забитое машинами Московское шоссе, сколько-то суток до Новгорода, а там до Москвы еще сколько-то. И каково пересечь столицу-матушку на велосипеде несведущему провинциалу... Я на машине ездил в Москву, и то оставлял ее сразу при въезде, пересаживался в метро... До конечного пункта, который назначил себе путешественник, до Кушки... Нет, дотуда меня не доносило даже воображение" (Аврора. 1984. N 8).
    Текст 2.
    "За моим столиком оказались три молоденькие девушки (замечаю, что слишком часто в этих "Записках" объектом моего внимания оказываются молоденькие девушки - к чему бы это?)....Постепенно у нас завязался разговор....Они сначала жались и хихикали, но потом, поняв, что мне действительно интересно и никаких задних мыслей у меня не имеется, они стали отвечать спокойно и достаточно откровенно" (Аврора. 1984. N 3).
    Излишнее внимание к собственному "я", одна-единственная оценка описываемой ситуации неизбежно проявляют речевую агрессивность журналиста, создают психологический барьер между журналистом и читателем. Журналист очень много - и не к месту - говорит о себе. В тексте 2 это особенно бросается в глаза: зачем читателю знать об интересе журналиста к молоденьким девушкам? или о том, что у журналиста нет "никаких задних мыслей"? К тому же эмоции журналиста касаются интимной сферы, тем самым дистанция между ним и читателем почти исчезает, а это вряд ли допустимо в таком контексте - во всяком случае, какая-то неловкость от таких сведений в газетном тексте возникает. Неудачным можно назвать и отношение журналиста к собеседницам: его "игривость" и панибратство демонстрируют дурной вкус. Еще один момент: журналист описывает только поведение своих собеседниц, но читатель не знает, что же делал журналист, когда его героини "жались и хихикали". Сомнительно, что читатель захочет установить "близкие" отношения с такой "персоной" или отождествить себя с ней.
    В текстах печатных СМИ такого, наверное, пока немного. А на телевидении и радио - сколько? Вот журналист открывает рот и начинает рассказывать о себе, сначала кое-что, слегка, немножко, а за этим уже забывается и тема. А это навязывание определенного способа контактного поведения. Один из читателей по поводу таких ситуаций пишет в редакцию: "Считаю, что "Книжное ревю" под названием "Зерна и плевелы" (автор В. Курицын) - это вовсе не ревю, из которого можно почерпнуть информацию о книгах, близкую к объективной. Личные пристрастия любого автора в его отзывах о чужих книгах неизбежны, но неизбежным и очевидным должно быть, по крайней мере, стремление автора быть как можно более объективным. Здесь этого нет. Налицо безграничное любование собой, упоение чувством собственного превосходства над избранными авторами, навязывание собственного "я" взамен характеризуемого писателя. Игра в литературу, понимание литературы исключительно как забавы и, наконец, сознательные намерения поиздеваться над возмущением тех, кто еще искренне "во что-то верит", носит в себе "тоталитарное, иерархическое сознание..." (ЛГ. 1996. 15 мая).
    Речевая агрессивность (или речевой эгоизм), как мне кажется, - это лишь одна сторона единого мотива контактной уникальности, который проявляется сегодня в нашем речевом поведении (и не только в СМИ). Суть мотива контактной уникальности - "я хочу быть личностью в ситуации контакта". Сегодня, когда мы отказываемся от господства директивного общения, официоза и ритуальности во всех публичных контактах, этот мотив является, безусловно, благом. Но только в том случае, если он проявляется как речевая персональность. Поэтому дадим несколько правил для тех, кто любит включать в собственные материалы "личностную" информацию. Во-первых, она не должна быть лишней, случайной - в текст включается только то, что имеет какую-то особую нагрузку. В хорошем газетном тексте "личностная" информация как бы "дублирует" объективно изложенную - в самом газетном материале или вне его - информацию о каком-то фрагменте действительности, переводит ее в жизненную сферу отдельного человека, заменяет неличностную информацию. Обычно эта личностная информация подтверждает какую-то мысль журналиста, оказывается элементом авторской концепции. Чем больше объективно изложенной информации, обязательной в структуре данного текста, журналист может передать "через себя", тем больше может быть в газетном тексте "личностной" информации. Правда, иногда неличностная информация, заменяемая "личностной", в структуре газетного текста не занимает важного места - собственно, в неличностном изложении она была бы даже лишней в материале; между тем "личностная" информация в этом случае оказывается для читателя "мостиком" к объективно изложенной информации, подводит читателя к такой отстраненной от него информации постепенно, более "мягко". Во-вторых, "личностной" информации, которая является таким "мостиком", в газетном тексте не может быть много - обычно это несколько слов. В-третьих, "личностная" информация в газетном тексте хотя и субъективна, но не интимна, она должна быть направлена не на журналиста, а на читателя. "Персона" журналиста в материале не означает: "таков я, так я живу", а прежде всего "так я вижу, так ощущаю". Можно одновременно дать в тексте и "личностную", и неличностную информацию и таким образом повторить важную информацию. Наконец, в-четвертых, нельзя забывать о том, что "личностная" информация может быть опасной; здесь иногда достаточно минимального образа или одного слова:
    "В интервью А. Шаталов печалится о том, что всякие противные так нехорошо говорят о "замечательной" русской газете "Завтра": Адамович, Нагибин, а также некоторые еще живущие. Живущие не названы: от них, видимо, можно и по роже схлопотать" (МК. 1996. 16 янв.). ["Мужской", откровенно грубый стиль такого изложения, обусловленный, видимо, желанием уничтожить оппонента, производит отталкивающее впечатление, потому что слово рожа раскрывает неумение журналиста найти общий язык с другим лицом, к тому же манера разговора плохо сочетается с особенностями говорящего, ведь материал этот написан журналисткой, а не журналистом.]
    Аналогичная ситуация в заголовке к тексту "Новый способ бросить жену" (МК. 1995. 12 сент.). В материале рассказывается о том, как муж в порыве ревности выбросил свою бывшую жену с балкона пятого этажа. В стремлении обыграть многозначность слова бросить "открывается" цинизм журналиста - захочет ли читатель общаться с таким человеком?
    Речевая агрессивность в текстах СМИ может состоять и в нежелании (или неумении) журналиста создавать общее языковое пространство участников общения. Отсутствие такой общности адресат может оценить как коммуникативную (контактную и речевую) агрессивность адресанта, как его попытку показать свое языковое - и даже информационное - превосходство. Адресант при этом как будто отстаивает собственные права в коммуникации. Об этом, в частности, говорят случаи употребления таких языковых единиц, которые почти наверняка незнакомы адресату.
    "Где-то далеко, за кордоном, творит чудеса Роберт Уилсон, нарочитой статичностью и выразительностью жестов (трудновато жестам быть "статичными".- Н.М.) превращает затертую до дыр "Баттерфляй" в самую энигматическую итальянскую оперу" (НГ. 1996. 21 февр.).
    "Но не больно-то пока это получается в стране, которая никак не разочтет свои депансы" (Сегодня. 1996. 14 марта).
    Сомнительно, что широкой аудитории известно, что энигматический значит "загадочный", а депансы - это "издержки, расходы". В подобных ситуациях адресат или должен признаться в своем незнании (что психологически достаточно сложно), или попытаться хотя бы приблизительно понять адресанта, т.е. адресант вынуждает адресата к анархическому речевому поведению. Показательный момент: такое речевое поведение, когда баланс между количеством языковых средств и сведениями, которые передаются с их помощью, нарушается, также часто бывает агрессивным, когда адресант не пытается избежать избыточности, а намеренно ее создает:
    "Теперь, судя по всему, ему надолго придется отложить свои увлечения и хобби" (Изв. 1996. 17 февр.).
    "Безразличие на грани апатии не только к долгам, но и к региону в целом упорно демонстрируется все последние годы" (Изв. 1995. 1 дек.).
    "И раньше не страдавшие узколобой националистической спесью, сегодня они, по горло насытившись "реформами" и пресловутой "самостийностью", до конца осознали весь абсурд и нелепость разрыва с Россией, открыто и гневно клянут "суверенизацию", все чаще задаются вопросами: кому, зачем, во имя чего это надо?" (Сов. Россия. 1996. 22 февр.)
    Еще один очень важный момент - языковая индивидуальность журналиста, нетрадиционное использование им языковых средств. Помогает ли это устанавливать близкие отношения с читателем? Совсем нет. Часто именно оригинальные, нестандартные языковые средства - слова, словосочетания или синтаксические конструкции - создают дискомфорт у читателя, психологический барьер между журналистом и читателем. Читатель не может оценить языковую "открытость" журналиста, если сам он обычно пользуется речевыми стереотипами, штампами, если у него самого нет "вкуса", склонности к творческому использованию языка, нет такого навыка.
    Сложность ситуации в СМИ состоит сегодня в том, что средства массовой информации долгие годы формировали и наконец сформировали массового читателя со стереотипным, догматическим отношением к языку. "Для журналистов необходимо, прежде всего, изучать творчество тех, кого мы сами научили, - пишет опытный журналист А. Мальсагов.- Я имею в виду наших читателей". А. Мальсагов рассказывает о том, как однажды - тогда он работал в редакции газеты "Грозненский рабочий" - прочитал за вечер и ночь около тысячи читательских писем. "Я читал эти письма как коллективный портрет советского человека - деловитого и вместе с тем романтичного, проницательного и неравнодушного к чужим трудностям, истинного интернационалиста. Но язык, но стиль! К утру я начал соображать, чью руку вижу. Это была наша с вами рука. Были в почте и образцы ясного, точного, безыскусного письма... В целом же это был коллективный почерк усредненной газеты со всеми ее стилистическими штампами". Читатель, воспитанный на таком отношении к языку, по нашим наблюдениям, не принимает газетный текст, если в этом тексте необычный, нестандартный язык; такой текст вызывает у этого читателя раздражение, желание исправить текст. Скажем, "изысканная" образность в газетном тексте - метафоры, сравнения, эпитеты - часто мешает, а не помогает общению журналиста и читателя. Языковой образ может делать газетный материал не только лучше, как думают многие исследователи, но и хуже - в том смысле, что читатель откажется от текста. Мы не имеем в виду неудачные в стилистическом отношении или неуместные в данном тексте образные слова - наоборот, именно удачные, стилистически сильные, оригинальные образы обычно становятся источником языкового конфликта между журналистом и читателем. К тому же подобные тексты формируют адресата с определенной коммуникативной установкой - адресата, который предпочитает растворяться как личность в речевом контакте. По-видимому, такой читатель отрицательно оценит личностный тип изложения в тексте СМИ. Это подтверждают случаи, когда читатель требует именно тяжелого стиля, считая его проявлением серьезности подхода к обсуждаемой проблеме: "Недавно с телеэкрана говорили о нарушении некоторыми ведущими правил русского литературного языка. Выступающий заявил, что его просто тошнит, когда ведущие говорят: "Космонавты осуществили выход (выделено нами.- Н.М.) в открытый космос". Я с ним не согласна. Космос - это еще далеко не изведанное, и выход в него космонавтов связан с подстерегающими опасностями, с огромным риском. Ведь это не просто выйти за дверь на лестничную площадку..." (Труд. 2001. 25 янв.). В этой ситуации журналисты иногда сознательно отказываются от своего "письма", своего стиля, своей индивидуальности, чтобы не потерять читателя. Между тем можно пойти иным - хотя и достаточно трудным - путем: попытаться изменить читателя, его отношение к языку. По-видимому, это становится возможным, если в газетном материале моделируется языковая "открытость" читателя, языковая индивидуальность читательского "голоса", если журналист способен на контактную подстройку.
    Суть контактной подстройки заключается в идее соответствия - "хочу быть похожим на вас, быть таким, как вы". В этом помогает не только большой языковой опыт, но также умение оценивать этот опыт как бы со стороны и даже умение быть в контактном поведении "конформистом". В чем же состоит речевое проявление такой стратегии? На первый взгляд, основное решение этого вопроса может быть таким: говори на языке своего адресата. Однако нам кажется, что такое решение ущемляет интересы самого журналиста. Правильнее поэтому понимать "общий языковой опыт" участников речевого контакта не только и даже не столько как общий запас слов. Нет сомнений в том, что журналист может использовать в газетном тексте слова, неизвестные читателю, надо только "подсказывать" - толкованием, соответствующим контекстом - значение этого слова, здесь все зависит от профессионального мастерства журналиста, от его способности понимать, какое слово может быть незнакомо читателю. Точность такого понимания очень важна: если неизвестное слово остается читателю непонятным, возникает "эффект смысловых ножниц", а это увеличивает коммуникативную дистанцию между журналистом и читателем. В то же время, если журналист объясняет значение известного читателю слова, читатель может оценить это как "языковое высокомерие" журналиста. Поэтому рекомендации говори на языке своего адресата явно недостаточно, или, во всяком случае, она нуждается в уточнении.
    Рассмотрим ситуацию одного речевого контакта в интервью:
    "- Вот вопрос Руслана Киреева: "Стало общим местом, что художественные фильмы, спектакли и т.д., словом, телевизионная беллетристика, безнадежно отстают от, условно говоря, оперативных жанров. Когда же и здесь начнется перестройка?"
    - Понятно, о чем речь. Хотя термин "беллетристика" совершенно неуместен, даже в шутку, тем более в вопросе уважаемого профессионального литератора.
    - Не думаю, что Руслан Киреев, задавая вопрос, имел в виду то, что подозреваете вы...
    - Возможно. Я только высказал свое мнение по формулировке. Теперь по существу..." (ЛГ. 1987. 23 сент.)
    Непонимание между собеседниками возникает здесь только из-за того, что они по-разному оценивают слово беллетристика, это слово вызывает у них неодинаковые ассоциации - по-видимому, собеседники имеют разный опыт его использования. В чем же состоит эта разница? Слово беллетристика имеет назывное, неоценочное значение - именно так использует эту языковую единицу один из собеседников, однако его адресат воспринимает это слово в оценочном смысле, оно вызывает у него ассоциации с шутливым - или даже негативным - отношением к обозначаемому явлению, поэтому он считает слово беллетристика неуместным в данном контексте. "Столкновение" собеседников оказывается неизбежным, "близкие" отношения между ними не возникают. Заметим, что журналист пытается уточнить ситуацию, как-то сгладить ее, иначе ему было бы трудно вести интервью; важно, однако, что раздражение, вызванное ассоциативным конфликтом, не исчезает мгновенно.
    Различие в отношении к языковой единице может привести к конфликту между адресантом и адресатом и в таком высказывании:
    "Искренне огорчает Ирину и то, что по выходным дням в колхозном клубе можно увидеть чаще всего не ее сверстников, а учащихся школы".
    Виновником конфликта здесь может стать словосочетание учащиеся школы; хочется заменить это словосочетание на его синонимом - школьники. Но почему наименование учащийся школы увеличивает "разобщенность" журналиста и читателя? Дело, по-видимому, в том, что они по-разному относятся к этому словосочетанию:
    - позиция читателя: словосочетание учащийся школы можно использовать главным образом в ситуации официального общения; в газетном тексте лучше использовать слово школьники, оно возможно в любой речевой ситуации;
    - позиция журналиста, отраженная в тексте: словосочетание учащийся школы можно использовать в любой речевой ситуации.
    Именно эта разница в отношении к слову мешает сближению "общего языкового опыта" журналиста и читателя, "близким" отношениям между ними. Отсюда следует, что обеспечить тождество языкового опыта журналиста и читателя можно только на основе их одинакового отношения к слову. Заметим, однако, что если у читателя будет иной языковой опыт, оценка словосочетания учащийся школы у журналиста и читателя может оказаться одинаковой, и тогда наша фраза если и не уменьшит коммуникативную дистанцию между ними, то, во всяком случае, не увеличит ее.
    Еще один важный момент состоит в том, какой тип общения соотносится с теми языковыми единицами, которые предпочитает адресант. Например, предложение о школьниках может осложнить отношения между адресантом и адресатом еще и потому, что словосочетание учащийся школы обычно используется в ситуации официального общения. Поэтому газетный текст с такими словами и конструкциями - элементами деловой, официальной речи - напоминает, навязывает адресату именно такое общение, а это общение исключает близкие отношения между участниками речевого контакта. В результате читатель отказывается от таких текстов в СМИ не столько из-за тяжеловесного стиля изложения, сколько из-за того, что чувствует "прохладное" отношение адресанта. Возможность разного отношения к одному и тому же слову у журналиста и читателя, к сожалению, часто не учитывается в оценках каких-то языковых единиц в газетном тексте, и оценки эти оказываются неточными. Например, термины и профессионализмы или заимствованные слова обычно оценивают с точки зрения их понятности: если языковой опыт и удачный контекст позволяют читателю понять значение такой языковой единицы, ее можно использовать в газетном материале. Но ведь даже если читатель знает какой-то термин или заимствованное слово, частотность этого слова в речи разных людей не всегда будет одинаковой. Как читатель может оценить использование в тестах СМИ специального или заимствованного слова, если сам он пользуется таким словом нечасто? Скорее всего, он оценит это слово как попытку журналиста показать свое языковое - и даже информационное - превосходство; в этом случае коммуникативная дистанция между журналистом и читателем увеличивается. Дадим здесь только один пример:
    "Между тем представители президента на местах обрастали бюрократическими аппаратами, а некоторые назначали теперь уже и своих представителей в субъектах Федерации. Это может антагонизировать губернаторов, причем не только нечестных, но и тех, которые зарекомендовали себя с хорошей стороны, и таким образом превратить правильное решение в негативное" (Труд-7. 2001. 21 июня).
    Итак, необходима речевая гибкость - способность находить и затем использовать в тексте такие слова и конструкции, которые сближают "языковое пространство" адресанта с "языковым пространством" адресата. Назовем здесь, прежде всего, разговорную лексику и разговорный синтаксис. Эти элементы в текстах СМИ помогают журналисту устанавливать близкие отношения с читателем не только - и не столько - потому, что соотносятся с ситуацией беседы, разговора, непринужденного общения - иначе почему у некоторых читателей и даже журналистов газетные материалы с разговорными словами и синтаксическими конструкциями вызывают неодобрение? - но в первую очередь потому, что большинство из нас часто пользуется такими элементами, одинаково их оценивает. Поэтому если в газетном тексте есть разговорные элементы, шансов на возникновение общего языкового пространства адресанта и адресата значительно больше. А если это так, отношения между журналистом и читателем улучшают не только разговорные слова и разговорный синтаксис, но также диалектизмы - особенно в провинциальной газете, потому что журналисту здесь нетрудно найти те диалектные слова или формы, которыми обычно пользуются читатели именно этой газеты. По-видимому, даже специальная лексика иногда не увеличивает, а уменьшает коммуникативную дистанцию между журналистом и читателем - это возможно, если и журналист, и читатели одинаково пользуются этой лексикой. Впрочем, такая ситуация возникает нечасто - исключение, пожалуй, составляет деловая журналистика (например, газета "КоммерсантЪ" или журнал "Деловые люди") или газета какого-то научного института.
    Речевая гибкость, однако, не означает простого копирования "языка адресата". Не менее важна для журналиста профессиональная способность предсказывать возможные "языковые шумы", слышать адресата и допускать иное, отличное от его собственного, использование языкового средства; например, слово вязкий в переносном значении соотносится с чем-то неприятным, отрицательным - вязкое мышление, но возможно иное восприятие этого слова "- А стиль будет типично германовский - вязкий, подробный, въедливый?//- Вязкий, плотный, многоплановый". (Труд. 2001. 7 июня).
    Речевая гибкость, таким образом, требует от адресанта постоянной нацеленности на "чужой язык", готовности его принимать, но при этом не отказываться от языка собственного. В противном случае речевая гибкость оборачивается речевой мимикрией, потерей собственного "голоса". Речевая мимикрия сегодня доминирует в СМИ. Именно из-за того, что журналисты стремятся установить более тесный контакт со своей аудиторией, здесь в последние годы так много ненормативных слов (просторечие, жаргон). "Тиражирование" ненормативных слов на страницах газеты приводит к тому, что они входят в ее нейтральный фон и закрепляются в нем. Между тем, как всякое излишество, обилие подобной лексики отталкивает часть читателей. К тому же не исключены ситуации языкового дискомфорта для них из-за того, что ненормативное слово резко отличается от основной стилистической тональности текста, не соответствует теме материала. Еще одна опасность для самого журналиста состоит здесь в том, что нередко он в обычной жизни не пользуется такими языковыми средствами. Однако активность и непрофессионализм контактной подстройки (и явно манипулятивный ее характер, особенно если он по своим исходным установкам остается в рамках односторонней коммуникативной парадигмы) постепенно неизбежно приводит к тому, что наступает привыкание к "чужому языку", он перенимается журналистом и становится его собственным (что неизбежно снижает их стилистический потенциал ненормативных слов, превращает их в новые газетные штампы).
    И последнее. Конфликтность - в том смысле, о котором мы говорили, - порождается разными мотивами речевого и контактного поведения журналиста. Кооперативное общение отличает стремление к раскрепощенности, доступности и идентичности, которая предполагает и речевую ответственность коммуниканта, а также гибкость и уникальность. Анархия, наивность и следование моде, а также мимикрия и агрессивность рождают потенциальные конфликты в общении. Этот выбор журналист делает, в конечном счете, сам. Хотя изменения лингвистического вкуса и речевого поведения, которые мы наблюдаем в текстах СМИ, безусловно, происходят под влиянием общей коммуникативной настройки издания, набора и иерархии коммуникативных целей.
    Правда, на самом деле, реакции читателя на речевую анархию или речевую наивность могут быть разными. Например, читатели иногда соглашаются: ладно, пусть журналист говорит "преце[н]дент", но ведь он очень интересные вещи рассказывает. А я думаю, что этот читатель хитрит, потому что он, по сути, прощает журналиста. К тому же есть и другие ситуации, другая реакция: этого журналиста невозможно слушать, ведь он говорит "преце[н]дент". На самом деле средства массовой информации, выбирая слова и выстраивая определенные конструкции, мне кажется, формируют определенного человека. Человека, который будет в принципе конфликтным, которому будет очень сложно общаться. Ведь если журналист так говорит, то читатель, испытывая некий пиетет перед средствами массовой информации (а этот пиетет все равно остается, несмотря на то, что доверие читателей к СМИ уменьшается), наверное, будет следовать за ним. Значит, моя профессиональная обязанность как журналиста состоит в том, что я могу и должна начинать с себя, я должна думать о том, как я говорю и как я выбираю слова и создаю ли я при этом конфликт между собой и читателем. Например, что такое речевая анархия, все эти изменения значения слова? Это ведь на самом деле то, что есть профессиональная обязанность журналиста. Потому что журналист должен, на мой взгляд, найти максимально точное обозначение предмета. И в этом поиске возможно изменение значения слова, возможна трансформация. Это идет от низкой речевой культуры? Вовсе нет. Вот Анатолий Аграновский пишет: "… ресторанов при моем тощем кармане не получал"; здесь у меня не возникает с ним конфликта. Потому что это тот самый сдвиг, та самая свобода, которая оправдана смыслом текста. И, по сути, это освежение языкового знака, и замечательно, что это есть. Но при этом в области практической журналистики важны не только интуитивные шаги, но и осмысленные решения в коммуникативном поведении.

Оглавление