Толерантность
  Декларация
  История
  Словарь
Лики толерантности
Библиотека
  Библиография
  Клуб
Мастерская
  Мастер-класс
Форум
О нас

 

Портал: Институт социального конструирования Центр социальных инноваций Толерантность

БИБЛИОТЕКА. СМИ

ЯЗЫК ТОЛЕРАНТНОСТИ и ЯЗЫК ИНТОЛЕРАНТНОСТИ

НАТАЛЬЯ МУРАВЬЕВА
Ректор Академии коммуникации и информации

Особенности речевого поведения, варианты использования языка при создании текста - это именно то, что мы наблюдаем в сообщениях разного типа, в их особенностях. Поэтому так легко была установлена связь между языком и установками толерантности-интолерантности, которые транслируются текстами СМИ, а термин "Hate Speech", не совсем удачно переведенный как "язык вражды", принят безоговорочно. Однако надо учитывать, что во взаимодействии "язык - установки толерантности-интолерантности" есть различные моменты, важные для понимания деятельности СМИ как инструмента формирования таких установок.

Языковые показатели интолерантных высказываний. Важно помнить, что, когда мы говорим о языке толерантности или о языке нетолерантности, вражды, мы на самом деле говорим о толерантной или нетолерантной речи , т.е. об использовании языка. Почему это так важно? На наш взгляд, именно из-за того, что язык и речь здесь не разграничиваются, у исследователей постоянно возникают предложения создать лексикон (или список) интолерантных слов, фраз, фразеологизмов и лексики толерантной, найти и дать списком маркеры интолерантности в текстах СМИ, видя в этом списке "панацею" от всех бед. Между тем сомнительно, что эти идеи можно воплотить в жизнь. Показательно, что постоянно упоминается лишь несколько словосочетаний - лица кавказской национальности, лица ближневосточной внешности, лица славянско-азиатской национальности; "Будут проверять все лица не только кавказской , но и азиатской национальности, в том числе студентов" (МК. 2001. N 225) 1. Ясно, однако, что таких словосочетаний немного (их недостаток в том, что они неправильны, потому что называют то, чего быть не может), к тому же это именно словосочетания, а не слова. Ведущий программы "ЗЕРКАЛО" (2002. 8 ноября) Николай Сванидзе в разговоре о том, насколько грамотно действовали журналисты, сообщая о ситуации захвата заложников в театральном центре на Дубровке, задал министру печати Михаилу Лесину вопрос: "Например, можно ли называть этих преступников - чеченцами ?" Министр не дал прямого и ясного ответа, ограничился общими словами о профессиональном мастерстве и профессиональной ответственности журналистов. Еще примеры. Допустимы ли такие наименования в текстах СМИ - богатенькие янки, назойливые китайцы; зашуганный кавказец; отчаянная полька, совсем несдержанный дагестанец, ловкие пакистанцы ? А такие - осужденные актрисы, кремлевские сборища, пораженные в культурных правах провинциалы ? Все эти примеры и вопросы наводят на мысль о том, что нет толерантных или нетолерантных слов - есть такое их использование, которое делает высказывание толерантным или наоборот. Назовем два значимых с этой точки зрения уровня речевой структуры текста: 1) обозначение предмета; 2) приписывание предмету некоторых признаков (качеств или действий). Именно эти явления и можно считать языковыми параметрами толерантности-нетолерантности высказывания.

Обозначение предмета и толерантность-интолерантность высказывания . Назовем основные речевые действия обычно последовательно производятся при назывании того или иного предмета: 1) “находим такие слов или словосочетания, которые однозначно воспринимаются читателем как элементы одной цепочки обозначений, как названия одного и того же предмета”; 2) “отбираем из возможного набора наименований то слово или те слова, которые нужны именно в данном тексте”; 3) “если называем один предмет несколько раз, то располагаем отобранные наименования в нужном для текста порядке”.

Известно, что один предмет можно назвать по-разному - это могут быть наименования, которые не связаны с конкретным текстом (например, метро - метрополитен, подземный транспорт, "подземка", городская железная дорога, транспорт, этот вид транспорта ; малыш - малышка, крошка, кроха, малютка), и наименования, которые основаны на том, что говорится о данном предмете в тексте (например, полицейский - констебль , бобби ; часы - новинка ). Из возможного набора наименований отбирается то слово или те слова, которые нужны именно в данном тексте. Рассмотрим обозначения основных предметов речи в небольшой газетной заметке о том, как бывшая "комсомольская богиня" организовала шайку малолетних преступников (Изв. 1995. 29 ноября). В этом тексте два основных предмета описания, и каждый из них имеет свою цепочку наименований. Это разные по своему назначению в тексте наименования:

- во-первых, это базовые имена, появление которых необходимо, чтобы представить предмет речи, - особа, подростки, Наталья;

- во-вторых, это слова, которые только помогают сохранить тождество предмета речи и поэтому являются формальными средствами связи - местоимения ;

- в-третьих, это наименования, которые важны для смысловой структуры текста, потому что они как бы "настраивают" образ предмета на необходимую "смысловую волну", показывают те характеристики объекта, на которые читатель должен обратить внимание; эти наименования выражают также оценку предмета речи, даваемую разными источниками информации: потерпевшая, тетя Наташа, комсомольская богиня, атаманша, мама ; малолетние домушники, подопечные, подельники, братва . Здесь нет случайных, необязательных обозначений, они как бы обобщают, собирают все те отрывочные сведения, которые накапливаются о предмете на протяжении значительных отрезков текста, обеспечивают целостность характеристики описываемых предметов. Наименования иного смысла, допустимые в этой заметке (скажем , молодая женщина, красавица, богачка, ученики, компания ) не дают такой "настройки" описываемых предметов, размывают смысловую структуру заметки и потому не могут быть использованы. "Настроить" предмет на нужный смысл - это минимальная задача при отборе наименований. В газетных текстах большей информативной емкости, в материалах аналитического характера цепочки наименований могут решать и более сложные задачи - в миниатюре отражать те события, которые составляют сюжетную основу материала, давать читателю ориентацию для правильного понимания авторской концепции, показывать расстановку героев. И, наоборот, следует отказаться от случайных, “рассеивающих” наименований, потому что они способны породить "ложные" смыслы. Например, " Город-миллионер имеет процветающее криминальное прошлое" (Я телохранитель. 1995. N 11). На что здесь указывает отмеченное наименование - на то, что в этом городе миллионное население? или на то, что там живут миллионеры - преступники, которые устраивают перестрелки и заказные убийства? Точнее будет первое предположение, однако предшествующий контекст оказывает сильное давление на читателя, заставляя принимать за истину второе объяснение. Обозначения такого типа появляются обычно потому, что для журналиста факт обозначения предмета оказывается самоцелью, либо потому, что журналист стремится дать как можно больше информации об описываемом предмете, но не может отобрать необходимое. Бывает, что такие наименования остаются в тексте после его сокращения, когда исключается информационный блок, с которым соотносится данное наименование. После того, как было отобрано нужное или нужные наименования, остается последнее действие: если наименований несколько, требуется расположить их в тексте. И при этом выстраивать цепочку слов-обозначений таким образом, чтобы она не прерывалась, чтобы без помех устанавливались связи между различными наименованиями одного и того же предмета речи: " Многочисленные путешественники , посещавшие в разные времена Тибет, обращали внимание на странную деталь: жители гор , несмотря на обилие рыбы в местных речках, никогда не употребляют ее в пищу. Этнографы по-разному объясняют это: боязнью отравиться, так как рыба, по мнению тибетцев , питается падалью; религиозными предрассудками и т.д. Но некоторые знатоки Тибета полагают, что все обстоит иначе ". Здесь важно, чтобы не происходила "подмена предмета" (когда расширяется класс обозначаемых предметов, - и об этом мы поговорим чуть позже). Некоторые наименования вообще не могут свободно выбирать себе место в цепочке, обязательно "смысловое оправдание" их позиции, - например, те обозначения, которые соотносятся с одним предметом на основе текстовых сведений, могут появиться в тексте только после представления признака предмета, на основе которого они возникают.

Здесь мы можем вернуться к вопросу Николая Сванидзе и ответить на него так: преступников можно было назвать чеченцами только в том случае, если бы, во-первых, эти слова называли один и тот же предмет (что не соответствует действительности, поскольку устанавливает ложные логические отношения тождества между понятиями, которые находятся в отношениях перекрещивания: не всякий преступник чеченец, как и не всякий чеченец преступник), и если бы, во-вторых, обозначение "чеченцы" вытекало из авторской концепции, из авторских объяснений событий, а не из "чистого" факта национальной принадлежности конкретных преступников.

Приписывание предмету некоторых признаков (качеств или действий) и толерантность-интолерантность высказывания. Наблюдения показывают, что нетолерантные высказывания во многих случаях являются нелогичными, бездоказательными, ложными суждениями и умозаключениями 2. Это можно было бы назвать логическими манипуляциями, хотя иногда это лишь результат недостаточного профессионализма журналистов, отсутствия у них необходимых логических знаний. Иногда это происходит из-за того, что оценка текста в СМИ с помощью логических критериев кажется журналистам сложной и ненужной. "Распространено мнение, - пишет в своем блестящем трактате об искусстве спора известный шотландский ученый Вильям Минто, - что логика нужна нам для того, чтобы защитить нас от софистических ухищрений, от недобросовестной игры словами и правдоподобием. Но на самом деле наш "внутренний софист" - враг гораздо более опасный, так как его орудиями служат наши собственные и прирожденные наклонности к заблуждениям" 3. Дело, однако, еще и в том, что эту нелогичность языковые средства в текстах СМИ как бы "прячут", "скрадывают". Покажем это на примере только одного газетного интервью (заметим сразу, что это высказывания не журналистки, а ее собеседника, но она безоговорочно принимает и транслирует эти рассуждения, она "не видит" их логической несостоятельности) (Независимое обозрение. 2002. N43. Михаил Задорнов: "У меня нечего отнять"):

  1. "Мне нравятся некоторые политики за интеллигентность, сдержанность, неучастие в борьбе компроматов. Но ведь известно правило "хороших людей на свете больше, но плохие лучше объединены". Вот и наши умные лидеры возглавляют такие партии, в которых нет элементарной организации. И потом. Даже за самым интеллигентным человеком все равно стоят какие-то бизнесмены, спонсоры"
  2. "В чем заключается мечта современного банкира ? Присосаться к бюджету"
  3. " Многие хорошие артисты становятся бизнесменами и продают душу Мефистофелю";
  4. "В народе говорят: "Москва обворовала Россию, поэтому она и красивая". Да , она красивая, но должна быть во сто крат лучше. В каждой подворотне должны цветы стоять!"

Какие логические законы и правила здесь нарушаются и как это проявляется на языковом уровне?

Объем и содержание понятия - (1) "самый интеллигентный человек" = любой интеллигентный человек, но признак "за ним стоят какие-то бизнесмены, спонсоры" входит только в понятие "некоторые интеллигентные люди"; (2) "современный банкир" = все современные банкиры, но признак "присосаться к бюджету" - входит только в понятие "некоторые современные банкиры" . Особенности использования языка - "ложные" синонимы в обозначении предмета речи, подмена конкретного наименования - общим, отсутствие уточняющего, сужающего контекста, когда невозможно различить обозначенный в тексте и истинный, реально допустимый класс предметов, а в силу этого отношение к стоящим за словом предметам легко переносится на описываемые предметы и наоборот. Еще примеры: "Трудно гордиться страной , в которой зам. секретаря Совбеза финансирует чеченских боевиков" (КП. 2001. 21 февр.); " Брюссель - наверно, один из самых скучных городов Европы. По всем параметрам - не столица континента, а глухая ее провинция ..." (МК. 2001. 2окт.); "Территория пуштунских племен - великая страна Гашиша. Ее население состоит из авантюристов, контрабандистов, торговцев наркотиками и оружием " (КП. 2001. 16 окт.); " Чечен - зверь . Не жди, пока он тебя замочит. Бей первым", - благородно инструктировали местные зэки" (МК. 2002. 21февр.); "Что вспоминает простой россиянин при упоминании об армянах (как и о любых кавказцах)? - Рынок, торговые ряды и всякие махинации. Реже - команду КВН и анекдоты про армянское радио. Выходит устойчивый образ - либо торгаши , либо - чудики " (КП. 2001. 23 окт.) - отождествление общего и частного понятия, отождествление понятий разного объема из-за неудачной связки придаточного предложения, необоснованного использования местоимений "мы", "все", "весь", "любой" или необоснованного построения предложения, в котором подлежащее и сказуемое приравниваются в смысловом отношении (когда подлежащее и сказуемое выражается именем существительным, когда используется глагол-сказуемое состоит из, похож на и т.д. или при вопросно-ответном построении текста).

Сбой темы - (4) неожиданный переход от обсуждения утверждения о том, почему Москва красива, к обсуждению " будущей красоты "; здесь же двусмысленность подтверждения - "да, Москва обворовала Россию, поэтому она и красивая" или "да, Москва красивая". Особенности использования языка - неудачное использование утвердительной частицы.

Ложные причинно-следственные связи - (3) если человек "становится бизнесменом", он "продает душу Мефистофелю". Особенности использования языка - необоснованное построение однородных членов предложения, соединенных союзом и , который в русском языке имеет не только соединительное значение, но и значение следствия. Еще пример: "Укрываюсь у "наших": здесь русский дух, здесь Русью пахнет: на всю деревню - ни одного трезвого мужика..." (МК. 2001.13 окт.). Особенности использования языка - необоснованное использование бессоюзного предложения с двоеточием.

Скрытые противоречия - (1) с одной стороны, некоторые политики интеллигентны, сдержанны, не участвуют в борьбе компроматов, умны, и говорящему такие люди нравятся, но, с другой стороны, они плохо организованы и за ними все равно стоят какие-то бизнесмены, спонсоры, и поэтому говорящему те же самые люди не нравятся. Особенности использования языка - противоречие здесь создают слова-связки но , и потом , а также языковые связи между словами "интеллигентность" и "интеллигентный".

Можно заметить, что основной механизм логической манипуляции или логического заблуждения в текстах СМИ связан с наиболее простыми логическими действиями -журналисты неточны в использовании понятий, что подталкивает читателя к конфликтному поведению. Логическая несостоятельность журналистов косвенно подтверждается отсутствием аналитических статей или дискуссий, способствующих повышению уровня толерантности в обществе, неумением (или нежеланием) журналистов переводить конфликт в дискуссию. В результате недостаточная подготовленность журналистов - и логическая, и языковая - неизбежно увеличивает долю интолерантных высказываний в текстах СМИ.

Коммуникативные причины активности интолерантных высказываний в текстах СМИ. Назовем два основных - с точки зрения особенностей коммуникации в СМИ - момента, которые объясняют эту активность. Прежде всего, это необходимость вызывать читательский интерес, захватывать внимание читателя. Но как этого добиться? Механизм читательского интереса (если мы говорим об интересе, который возбуждается особыми текстовыми технологиями, а не об интересе, существующем помимо текста) выглядит так: интерес <--- эмоции 4<--- эмоциогенные ситуации 5<--- различные приемы и языковые средства, с помощью которых в тексте моделируются такие ситуации в расчете на читательский интерес. Некоторые из этих приемов и средств оказываются благодатным полем для интолерантности.

Возьмем аллюзии и аналогии - они создаются на основе сравнения, а между двумя сравниваемыми объектами устанавливаются либо отношения сходства , либо отношения контраста , противоположности . Но контраст, конфликт является более сильным и при этом простым по технике создания способом выражения, потому журналисты интуитивно стремятся к построению текста по принципу "белый - черный", "хороший- плохой". Отсюда если кто-то (и не обязательно "МЫ") хороший, то другой с неизбежностью плохой, и это не требует доказательства: "Эти годы все силы и внимание " маленьких " людей были прикованы к проблемам выживания, людей больших - направлены на скоропалительное обогащение, ставшее разрешенным и одобряемым" (Независимое обозрение. 2002. N 43). Еще одно выразительное средство, которым активно пользуются журналисты, - метафора; и вновь исследователи отмечают, что "в последнее десятилетие получили развитие метафорические модели с концептуальными векторами жестокости, агрессивности и соперничества, отклонения от естественного порядка вещей" 6. Но ведь именно эти смыслы - наиболее легкий путь к моделированию эмоциогенных ситуаций в тексте. Сложность игры на эмоциональности состоит еще и в том, наше языковое сознание предлагает нам больше средств, которые выражают оценку отрицательную, а не положительную; по наблюдениям исследователей, средства положительной оценки, особенно те из них, которые имеют повышенную стилистическую тональность, выталкиваются из активного запаса (это сегодня мода речевого поведения); может быть, отчасти поэтому отрицать - с точки зрения поиска подходящих слов - гораздо легче, чем защищать.

Понятно также, почему так часто интолерантность проявляется в газетном заголовке. Обычно он соотносится с основной мыслью или темой текста, т.е. строится по принципу “ покажи в заголовке тему ” ("Новая оборонная концепция Японии", "Убийство командующего береговой охраной", "Кадровые перестановки на Родине президента"). Такой заголовок будет удачным, если журналист рассчитывает на интерес читателя к самой теме. В других случаях -особенно при коммуникативных установках на адресата- идет поиск привлекающего названия. Можно, например, поиграть на соотношении заголовка и речевой структуры текста, создавая ситуацию внутренней полемики, действуя по принципу “ используй слова в заголовке так, чтобы у них было “двойное дно” ”. Слово здесь не только что-то сообщает о тексте, но и становится своего рода цитатой, указывает на конкретный, реально существующий текст или на какую-то ситуацию. Часто при этом мы видим в заголовке устойчивое выражение или слово, закрепленное за такой ситуацией, и при этом нередко исходное устойчивое выражение так или иначе изменяется, какие-то слова исключаются или, наоборот, включаются в его состав: "Нам не страшен серых полк?" (КП. 1996. 26 янв.); "Большому "челноку" - большую пошлину" (Центр-PLUS. 1995. N 48); "Много Шумейко из ничего"(МК. 1995. 30 ноября); "Не пойман - не вор. Но и не судья" (Изв. 1995. 27 дек.); "Кирсан Илюмжанов круто запрягает шахматных коней" (КП. 1996. 5 янв.); "Любовь до гроба. На смертном одре с любовницей" (МК. 1995. 3 дек.); "Под колесами любви. К мотоциклу" (КП. 1996. 26 янв.). С одной стороны, такая языковая игра дает возможность журналисту более плотно подогнать заголовок к тексту и таким образом избежать стереотипного названия, вероятность которого в СМИ достаточно велика. Но, с другой стороны, - результатом тех же самых игр в заголовке может стать интолерантное высказывание: "Полный абхаз для грузин" (МК. 2001. N227); "Украинцы вляпались в большую Кучму" (МК. 2001. N229); "Там смуглянка-молдаванка обирает честных янки" (КП. 2002. 16 февр.).

Еще одна причина активности интолерантных высказываний в текстах СМИ -интуитивный учет нашей эмоциональности, того факта, что мы - и журналисты, и читатели - в большей степени ожидаем оценок, чем аргументов. Поэтому в СМИ распространены не логические оценки, а оценки, основанные на каких-то порой незаметных признаках, они часто необъяснимы или объяснимы только "задним числом". Соответственно язык используется таким образом, что логический сбой, нарушение логических законов оказываются почти неизбежными.

Две плоскости толерантности-интолерантности в речевом сообщении . Обвинения журналистов в агрессивности и в том, что их агрессия усиливает конфликтность в обществе, нередко вызывают недоуменные возражения с их стороны. Особенно у тех, кто в своих материалах, фактами и суждениями не возбуждает враждебности по отношению к людям и событиям, не провоцирует конфликта между богатыми и бедными, гражданскими и военными, верующими и атеистами и так далее. Однако дело здесь не только в том, о чем и что пишут журналисты, но и в том, как они это делают, какие выбирают слова или какие используют предложения. Именно здесь журналист может повести себя как личность агрессивная, конфликтная, иногда, собственно, этого не желая. Поэтому когда мы говорим о толерантности-интолерантности в текстах СМИ, надо иметь ввиду, что, с одной стороны, это явление связано с реальными ситуациями событиями и предметами, а, с другой, - это явление контактного плана. В последнем случае зависимость будет такой: конфликтное поведение журналистов в коммуникации, в общении с аудиторией провоцирует конфликтное поведение аудитории - и не только как ответ по отношению к журналисту, к изданию в целом, но и в любой другой жизненной ситуации.

Речь, таким образом, идет о самом способе общения журналиста и аудитории. Общеизвестно, что текст открывает "лицо" отправителя информации. Из речевого сообщения можно узнать не только о мировосприятии и мировоззрении автора, его убеждениях, жизненной позиции, не только о его характере и темпераменте, его эмоциональном состоянии. Когда мы читаем какой-то текст, у нас складывается впечатление об авторе как собеседнике; мы узнаем об особенностях межличностных отношений между автором и читателем, особенностях их контакта мы как-то оцениваем "роль" автора в речевом контакте, цели и мотивы его общения с собеседниками. Иногда газетный материал, оцененный на редакционной "летучке" как удачный, хороший, профессионально написанный, остается без читательского внимания. И мотивы такого поведения читателей, такого отношения к тексту часто непонятны журналисту. Обычно эти мотивы ищут в отношении читателя к теме или "подаче" этой темы в материале. Между тем единственным недостатком текста может быть отсутствие контакта между журналистом и аудиторией: пишущий оказывается для меня, читателя, чужим человеком, мне не нравится манера общения или манера разговора журналиста, и поэтому у меня не возникает желания с ним общаться, слушать его. В этой ситуации я либо вообще не читаю материал, либо говорю, что это плохой, неудачный текст. Кто-то может думать, что ему полностью безразлично, как складываются его отношения с автором того или иного текста. Однако эксперименты показывают, что даже такой человек оценивает речевое сообщение и по этому параметру. Например, в исследовании популярности информационно-аналитических программ на ТВ каждый четвертый зритель давал такую оценку передачам: “не нравится, раздражает ведущий". Журналист здесь оказывается разрушителем контакта. Но мотивы его контактного поведения отражаются в речи, поэтому мы вновь будем говорить о речевой конфликтности, речевой толерантности-интолерантности.

Начнем с мотива речевого эгоизма (или речевой агрессивности ), когда журналист оказывается более важным лицом в контакте из-за языковых особенностей текста. Это значит, что речевая агрессивность проявляется не столько в предпочтении литературным, общепринятым языковым единицам языковых единиц, связанных с грубым, жестоким, силовым поведением (вульгарные слова, просторечие и уголовный жаргон), сколько в навязывании со стороны говорящего своего речевого - и шире коммуникативного - поведения, в отказе от диалогичности, в неумении “слушать” собеседника. Например, это удерживание коммуникативной инициативы журналистом и/или навязывание читателю коммуникативной инициативы под давлением: "Возьмем такой статистический показатель, как соотношение средней заработной платы с прожиточным минимумом. Возьмем потому только, что все остальные показатели, ну, просто ничего не объясняют. Казалось, где быстрее растут цены - там и нынешних правителей не любят. И, правда, в Осетии и Еврейской автономной области цены за месяц подросли на 6 процентов. Там не любят. А в Тыве - на 7. И безоговорочная победа Ельцина. Или доходы. В Белгороде по сравнению с прошлым годом они выросли аж на 30 процентов. И что? Зюганов. В Магадане на 25 процентов снизились. И кто? Ельцин. ...Я, кстати, когда вы читаете эти цифры - уже в Уфе. Жду встречи с самим президентом республики Рахимовым. Надеюсь, Муртаза Губайдулович примет. ... Все эти наблюдения тщательно и щепетильно (или тщательно, или щепетильно, иначе возникает избыточность. - Н.М.) сейчас проверяются мной в эти часы в Башкортостане. Что же произошло здесь, если коммунисты вдруг победили, - досадное недоразумение или что-то другое? Выясним. До самого последнего из перечисленных показателей. Выясним и сообщим" (Изв. 1996. 21 июня). Речевая инициатива, общительность самого журналиста в этом тексте сильна, но он много "говорит" и мало "слушает", это самодостаточный" журналист, он соглашается на общение с читателем только по крайней необходимости. Речевая инициатива у читателя здесь почти или вообще "нулевая". Это парадокс, ведь в текстах есть и глаголы "говорения", и вопросно-ответное построение текста, и "чужая речь" (то, что обычно называют средствами интимизации изложения). Однако читатель идет в речевом контакте за журналистом. Потому что речевая партия читателя - это лишь просьба о получении информации или молчаливое "слушание": "И что?"; "И кто?"; "...когда вы читаете эти цифры”.

Речевой эгоизм может быть связан также с тем, что объективно журналист обладает монопольным правом сообщения, воздействия на аудиторию, он имеет определенную информацию о каком-то реальном событии, о какой-то ситуации и передает эту информацию так, как считает необходимым. Он также обладает монопольным правом на оценку ситуации или события. Если журналист показывает, что он не нуждается во влиянии на него со стороны других, если он протестует против такого воздействия на него, либо уменьшает потенциальную влиятельность читателя, это будет демонстрацией речевой агрессивности. В языке это проявляется, например, в особенностях подачи в тексте точки зрения журналиста и "чужих" точек зрения. Отметим здесь наиболее значимые моменты:

Момент 1. В агрессивных текстах много разнообразных оценочных средств - это оценочная лексика, усилительные эмоциональные частицы, риторические вопросы, риторические обращения и риторические восклицания. К тому же оценочные средства часто усиливаются композиционными приемами - повтором, контрастом, синтаксическим параллелизмом. Это создает высокую степень эмоциональности изложения, его ударной оценочности. Такое использование оценочных средств в газетном материале таит опасность, часто не осознаваемую журналистами, - это опасность "эмоционального шока" у читателя: нарушается баланс эмоциональной (оценочной) вовлеченности журналиста и читателя, избыточная, обычно немотивированная оценочность "отталкивает" читателя от текста (кстати, “эмоциональный шок” у читателя бывает и в текстах с положительной оценочностью). Вообще в последние годы в текстах СМИ мы все чаще встречаем так называемый "стеб" - "ернически-агрессивное, отчасти парадоксальное поведение, мышление, общение, отношение к чему-либо, соответствующий стиль в литературе, живописи, кино". 7 Опасность такого поведения журналистов не только в том, что оно создает непонимание между участниками речевого контакта, но и в том, что подобные тексты воспитывают читателя с дурным вкусом, агрессивными эмоциями.

Момент 2. В агрессивных материалах обычно нет подтекста : свое мнение, свои оценки журналист передает словами - это тоже усиливает его "влиятельность". 8

Момент 3. Большинство высказываний в данных текстах - это рассуждения журналиста, это описание и оценка событий именно с его точки зрения. По сути, здесь только один источник информации; "чужая" точка зрения изгоняется: нет никаких форм чужой речи . И даже тогда, когда журналист дает как будто "чужое" мнение, источник информации не изменяется, потому что журналист пересказывает нам чужую точку зрения, и делает это не объективно, а оценочно.

Причем здесь оценивается не только "чужая" точка зрения, но и возможный носитель этой точки зрения, оцениваются реальные люди - потенциальные собеседники журналиста. Потому что журналисты используют такие способы наименования своих собеседников и их действий, 9 которые снижают их авторитет как источника информации, резко уменьшают их право "влиять" на кого бы то ни было. Особенно опасна ситуация, когда читатель включает себя в тот же круг отрицательно оцениваемых лиц.

К сожалению, речевая агрессивность часто исходит из благих намерений журналиста. Например, он хочет стать ближе к своему читателю. По мнению известного немецкого философа, социолога и психолога Ойгена Розенштока-Хюсси, “человеческие отношения оживают там, где мы свободно открываемся друг другу в общении и способны слушать других людей. Человеческие отношения умирают, когда наши высказывания не несут в себе ничего кроме фактов”. 10 У каждого из нас есть “любимые" и "нелюбимые" журналисты - эти впечатления складываются постепенно, на основе какого-то опыта чтения, т.е. иногда близкие, "личностные" отношения между адресантом и адресатом в СМИ возникают еще до текста. "Гипноз" таких отношений, "гипноз журналистского обаяния" часто не позволяет читателю или - что особенно опасно - редактору газетного текста увидеть в нем какие-то недостатки, ошибки. Однако в любом случае на "среднее" изложение мы и реагируем "средне", а личное обаяние журналиста может оказаться решающим в речевом контакте.

"Личностная" информация делает изложение более интимным, сближает журналиста и читателя. Но ведь бывает и так, что читатель много узнает о журналисте из материала, но от этого отношения между ними не становятся более "теплыми", иногда они даже ухудшаются. Почему?

Речевая агрессивность (или речевой эгоизм), как мне кажется, - это лишь одна сторона единого мотива контактной уникальности, который проявляется сегодня в нашем речевом поведении (и не только в СМИ). Суть мотива контактной уникальности - “я хочу быть личностью в ситуации контакта”. Сегодня, когда мы отказываемся от господства директивного общения, официоза и ритуальности в публичных контактах, этот мотив является, безусловно, благом. Но только в том случае, если он проявляется как речевая персональность . Поэтому дадим несколько правил для тех, кто любит включать в собственные материалы "личностную" информацию. Во-первых, она не должна быть лишней, случайной - в текст включается только то, что имеет какую-то особую нагрузку: в хорошем газетном тексте "личностная" информация как бы " дублирует " объективно изложенную - в самом газетном материале или вне его - информацию о каком-то фрагменте действительности, переводит ее в жизненную сферу отдельного человека, заменяет неличностную информацию. Обычно эта личностная информация подтверждает какую-то мысль журналиста, оказывается элементом авторской концепции. Чем больше объективно изложенной информации, обязательной в структуре данного текста, журналист может передать "через себя", тем больше может быть в газетном тексте "личностной" информации. Правда, иногда неличностная информация, заменяемая "личностной", в структуре газетного текста не занимает важного места - собственно, в неличностном изложении она была бы даже лишней в материале; между тем "личностная" информация в этом случае оказывается для читателя "мостиком" к объективно изложенной информации, подводит читателя к такой отстраненной от него информации постепенно, более "мягко". Во-вторых, "личностной" информации, которая является таким "мостиком", в газетном тексте не может быть много - обычно это несколько слов. 11 В-третьих, "личностная" информация в газетном тексте хотя и субъективна, но, не интимна, она должна быть направлена не на журналиста, а на читателя. "Персона" журналиста в материале не означает: " таков я, так я живу ", а прежде всего " так я вижу, так ощущаю ". Можно одновременно дать в тексте и "личностную", и неличностную информацию и таким образом повторить важную информацию. Наконец, в-четвертых, нельзя забывать о том, что "личностная" информация может быть опасной; здесь иногда достаточно минимального образа или одного слова: "В интервью А.Шаталов печалится о том, что всякие противные так нехорошо говорят о "замечательной" русской газете "Завтра": Адамович, Нагибин, а также некоторые еще живущие. Живущие не названы: от них, видимо, можно и по роже схлопотать" (МК. 1996. 16 янв.). ["Мужской", откровенно грубый стиль такого изложения, обусловленный, видимо, желанием уничтожить оппонента, производит отталкивающее впечатление, потому что слово рожа раскрывает неумение журналиста найти общий язык с другим лицом, к тому же манера разговора плохо сочетается с особенностями говорящего, ведь материал этот написан журналисткой, а не журналистом.]. Аналогичная ситуация в заголовке к тексту "Новый способ бросить жену" (МК. 1995. 12 сент.). В материале рассказывается о том, как муж в порыве ревности выбросил свою бывшую жену с балкона пятого этажа. В стремлении обыграть многозначность слова бросить "открывается" цинизм журналиста - захочет ли читатель общаться с таким человеком?

Речевая агрессивность в текстах СМИ может состоять и в нежелании (или неумении) журналиста создавать общее языковое пространство участников общения . Отсутствие такой общности читатель может оценить как коммуникативную (контактную и речевую) агрессивность адресанта, как его попытку показать свое языковое - и даже информационное - превосходство. Журналист при этом как будто отстаивает собственные права в коммуникации. Об этом, в частности, говорят случаи употребления таких языковых единиц, которые почти наверняка незнакомы читателю, и ему приходиться либо признаться в своем незнании (что психологически достаточно сложно), или пытаться хотя бы приблизительно понять текст, т.е. журналист вынуждает читателя к анархическому речевому поведению.

Еще один очень важный момент - языковая индивидуальность журналиста, нетрадиционное использование им языковых средств. Помогает ли это устанавливать близкие отношения с читателем? Не всегда. Часто именно оригинальные, нестандартные языковые средства - слова, словосочетания или синтаксические конструкции - создают дискомфорт у читателя, психологический барьер между журналистом и читателем. Читатель не может оценить языковую "открытость" журналиста, если сам он обычно пользуется речевыми стереотипами, штампами, если у него самого нет "вкуса", склонности к творческому использованию языка, нет такого навыка. Сложность ситуации в СМИ состоит сегодня в том, что средства массовой информации долгие годы формировали и наконец сформировали массового читателя со стереотипным, догматическим отношением к языку. Читатель, воспитанный на таком отношении к языку, по нашим наблюдениям, не принимает газетный текст, если в этом тексте необычный, нестандартный язык; такой текст вызывает у этого читателя раздражение, желание исправить текст. Скажем, "изысканная" образность в газетном тексте - метафоры, сравнения, эпитеты - часто мешает, а не помогает общению журналиста и читателя. Языковой образ может делать газетный материал не только лучше, как думают многие исследователи, но и хуже - в том смысле, что читатель откажется от текста. Мы не имеем в виду неудачные в стилистическом отношении или неуместные в данном тексте образные слова - наоборот, именно удачные, стилистически сильные, оригинальные образы обычно становятся источником языкового конфликта между журналистом и читателем. К тому же подобные тексты формируют адресата с определенной коммуникативной установкой - адресата, который предпочитает растворяться как личность в речевом контакте. По-видимому, такой читатель отрицательно оценит личностный тип изложения в тексте СМИ. Это подтверждают случаи, когда читатель требует именно тяжелого стиля, считая его проявлением серьезности подхода к обсуждаемой проблеме: “Недавно с телеэкрана говорили о нарушении некоторыми ведущими правил русского литературного языка. Выступающий заявил, что его просто тошнит, когда ведущие говорят: “ Космонавты осуществили выход (выделено нами. - Н.М.) в открытый космос”. Я с ним не согласна. Космос - это еще далеко не изведанное, и выход в него космонавтов связан с подстерегающими опасностями, с огромным риском. Ведь это не просто выйти за дверь на лестничную площадку ...” (Труд. 2001. 25 янв.). В итоге журналисты иногда сознательно отказываются от своего "письма", своего стиля, своей индивидуальности, чтобы не потерять читателя. Между тем можно пойти иным, - хотя и достаточно трудным - путем: попытаться изменить читателя, его отношение к языку. По-видимому, это становится возможным, если в газетном материале моделируется языковая "открытость" читателя, языковая индивидуальность читательского "голоса", если журналист способен на контактную подстройку.

Суть контактной подстройки заключается в идее соответствия - “хочу быть похожим на вас, быть таким, как вы”. В этом помогает не только большой языковой опыт, но также умение оценивать этот опыт как бы со стороны и даже умение быть в контактном поведении "конформистом". В чем же состоит речевое проявление такой стратегии? На первый взгляд, основное решение этого вопроса может быть таким: говори на языке своего адресата . Однако нам кажется, что такое решение ущемляет интересы самого журналиста. Правильнее поэтому понимать "общий языковой опыт" участников речевого контакта - не только - и даже не столько - как общий запас слов. Нет сомнений в том, что журналист может использовать в газетном тексте слова, неизвестные читателю, надо только "подсказывать" - толкованием, соответствующим контекстом - значение этого слова, здесь все зависит от профессионального мастерства журналиста, от его способности понимать, какое слово может быть незнакомо читателю. Точность такого понимания очень важна: если неизвестное слово остается читателю непонятным, возникает "эффект смысловых ножниц" 12, а это увеличивает коммуникативную дистанцию между журналистом и читателем. В то же время, если журналист объясняет значение известного читателю слова, читатель может оценить это как " языковое высокомерие " журналиста. Поэтому рекомендации говори на языке своего адресата явно недостаточно, или, во всяком случае, она нуждается в уточнении. Рассмотрим ситуацию одного речевого контакта в интервью: " - Вот вопрос Руслана Киреева: "Стало общим местом, что художественные фильмы, спектакли и т.д., словом, телевизионная беллетристика безнадежно отстает от, условно говоря, оперативных жанров. Когда же и здесь начнется перестройка?"// - Понятно, о чем речь. Хотя термин "беллетристика" совершенно неуместен, даже в шутку, тем более в вопросе уважаемого профессионального литератора.// - Не думаю, что Руслан Киреев, задавая вопрос, имел в виду то, что подозреваете вы...// - Возможно. Я только высказал свое мнение по формулировке. Теперь по существу..." (ЛГ. 1987. 23 сент.). Непонимание между собеседниками возникает здесь только из-за того, что они по-разному оценивают слово беллетристика , это слово вызывает у них неодинаковые ассоциации - по-видимому, собеседники имеют разный опыт его использования. В чем же состоит эта разница? Слово беллетристика имеет назывное, неоценочное значение - именно так использует эту языковую единицу один из собеседников, однако его адресат воспринимает это слово в оценочном смысле, оно вызывает у него ассоциации с шутливым - или даже негативным - отношением к обозначаемому явлению, поэтому он считает слово беллетристика неуместным в данном контексте. "Столкновение" собеседников оказывается неизбежным, "близкие" отношения между ними не возникают. Заметим, что журналист пытается уточнить ситуацию, как-то сгладить ее, иначе ему было бы трудно вести интервью; важно, однако, что раздражение, вызванное ассоциативным конфликтом , не исчезает мгновенно. Отсюда следует, что обеспечить тождество языкового опыта журналиста и читателя можно только на основе их одинакового отношения к слову.

Еще один важный момент состоит в том, какой тип общения соотносится с теми языковыми единицами, которые предпочитает адресант. Например, предложение о школьниках может осложнить отношения между адресантом и адресатом еще и потому, что словосочетание учащийся школы обычно используется в ситуации официального общения . Поэтому газетный текст с такими словами и конструкциями - элементами деловой, официальной речи - напоминает, навязывает адресату именно такое общение, а это общение исключает близкие отношения между участниками речевого контакта. В результате читатель отказывается от таких текстов в СМИ не столько из-за тяжеловесного стиля изложения, сколько из-за того, что чувствует "прохладное" отношение журналиста.

Возможность разного отношения к одному и тому же слову у журналиста и читателя, к сожалению, часто не учитывается в оценках каких-то языковых единиц в газетном тексте, и оценки эти оказываются неточными. 13 Например, термины и профессионализмы или заимствованные слова обычно оценивают с точки зрения их понятности: если языковой опыт и удачный контекст позволяют читателю понять значение такой языковой единицы, ее можно использовать в газетном материале. Но ведь даже если читатель знает какой-то термин или заимствованное слово, частотность этого слова в речи разных людей не всегда будет одинаковой. Если читатель пользуется специальным или заимствованным словом нечасто, он, скорее всего, оценит это слово как попытку журналиста показать свое языковое - и даже информационное - превосходство.

Итак, необходима речевая гибкость - способность находить и затем использовать в тексте такие слова и конструкции, которые сближают "языковое пространство" адресанта с "языковым пространством" адресата. Это и будет языком толерантности. Назовем здесь прежде всего разговорную лексику и разговорный синтаксис. Эти элементы в текстах СМИ помогают журналисту устанавливать близкие отношения с читателем не только - и не столько - потому, что эти элементы соотносятся с ситуацией беседы, разговора, непринужденного общения - иначе почему у некоторых читателей и даже журналистов газетные материалы с разговорными словами и синтаксическими конструкциями вызывают неодобрение? - но в первую очередь потому, что большинство из нас часто пользуется такими элементами, одинаково их оценивает. Поэтому если в газетном тексте есть разговорные элементы, шансов на возникновение общего языкового пространства адресанта и адресата значительно больше. А если это так, отношения между журналистом и читателем улучшают не только разговорные слова и разговорный синтаксис, но также диалектизмы - особенно в провинциальной газете, потому что журналисту здесь нетрудно найти те диалектные слова или формы, которыми обычно пользуются читатели именно этой газеты. По-видимому, даже специальная лексика иногда не увеличивает, а уменьшает коммуникативную дистанцию между журналистом и читателем - это возможно, если и журналист, и читатели одинаково пользуются этой лексикой. Впрочем, такая ситуация возникает нечасто - исключение, пожалуй, составляет деловая журналистика (например, газета "Коммерсантъ" или журнал "Деловые люди") или газета какого-то научного института.

Речевая гибкость, однако, не означает простого копирования “языка адресата”. Не менее важна для журналиста профессиональная способность предсказывать возможные “языковые шумы”, слышать адресата и допускать иное, отличное от его собственного, использование языкового средства; например, слово вязкий в переносном значении соотносится с чем-то неприятным, отрицательным - вязкое мышление , но возможно иное восприятие этого слова " - А стиль будет типично германовский - вязкий, подробный, въедливый?// - Вязкий, плотный, многоплановый". (Труд. 2001. 7 июня).

Речевая гибкость, таким образом, требует от адресанта постоянной нацеленности на “чужой язык”, готовности его принимать, но при этом не отказываться от языка собственного. В противном случае речевая гибкость оборачивается речевой мимикрией , потерей собственного “голоса”. Речевая мимикрия сегодня доминирует в СМИ. Именно из-за того, что журналисты стремятся установить более тесный контакт со своей аудиторией здесь в последние годы так много ненормативных слов ( просторечие, жаргон ). "Тиражирование" ненормативных слов на страницах газеты приводит к тому, что они входят в ее нейтральный фон и закрепляются в нем. Между тем, как всякое излишество, обилие подобной лексики отталкивает часть читателей. К тому же не исключены ситуации языкового дискомфорта для них из-за того, что ненормативное слово резко отличается от основной стилистической тональности текста, не соответствует теме материала. Еще одна опасность для самого журналиста состоит здесь в том, что нередко он в обычной жизни не пользуется такими языковыми средствами. Однако активность и непрофессионализм контактной подстройки (и явно манипулятивный ее характер) постепенно неизбежно приводит к тому, что наступает привыкание к “чужому языку”, он перенимается журналистом и становится его собственным (что неизбежно снижает стилистический потенциал ненормативных слов, превращает их в новые газетные штампы).

Коммуникативные поля интолерантности. Широта такого коммуникативного поля в значительной степени связана с теми целями, которые преследуют коммуниканты в области массовой информации. Если исходить из формального обозначения данной речевой ситуации, основная цель здесь - это передача-восприятие информации. Однако в реальности эта цель трансформируется журналистами - в некоторых случаях с согласия и/или подачи аудитории. И зависит это от доминанты коммуникативного поведения конкретного журналиста (или издания в целом, редакционной политики), от его особой настройки, что, в конечном счете, задает набор и иерархию основных коммуникативных целей:

Доминанта коммуникативного поведения

Настройка коммуникативного поведения

Набор и иерархия коммуникативных целей

доминанта на адресате

агитация (как частный случай - манипулирование)

а) самовыражение

б) сообщение

доминанта на референте

собственно информирование, чистое оповещение

а) сообщение

доминанта на контакте

взаимодействие, обмен сообщениями

а) сообщение

б) обращение

доминанта на адресанте

приспособление, самореализация

а) самовыражение

Настройка коммуникативного поведения, набор и иерархия коммуникативных целей (коммуникативная стратегия) задает коммуникативную тактику конкретного СМИ, его отношение к набору и способу выполнения коммуникативных правил. А это с неизбежностью отражается и в особенностях использования языка, в речевых характеристиках процессов общения. Поэтому сегодня газетная речь подчиняется одному из четырех стилевых принципов в зависимости от того, какими целями руководствуются издания в целом и работающие в них журналисты: 1) доминанта на адресате ---> агитация/манипуляция ---> принцип ударной оценочности ---> в этом случае в тексте активно используются любые доступные говорящему на русском языке средства прямой и косвенной оценки. Естественным образом разговорные, сниженные слова вписываются в официальный контекст, где речевая ситуация требует строгой книжной лексики. Принципу ударной оценочности подчиняются даже традиционно изобразительные средства (например, метафоры, метонимии или эпитеты); именно изданиях такого типа постоянно вводятся в обращение все новые и новые прецедентные тексты или окказионализмы как сильные оценочные средства; в этих случаях возможна фраза, в которой оценочных элементов оказывается больше, чем неоценочных: "Мы живем в обществе, которое не желает сдвигаться с места без объединяющей системы ценностей. Но при упоминании о такой идее у наших людей начинается жуткая тошнота . Вспоминают 70-летний опыт жизни в условиях " идеократии ": неужели опять надо ходить на вечерние университеты фундаментализма ? А у нас уже 15 лет потрясающего культурного разнообразия , когда выросли эти "сто цветов" - куча школ, учений, авторов. Куда их девать ? А при очередной катастрофе их что - вновь на философский пароход сажать ? Пароходов у нас не хватит . Шагом к ответу и является вот это "Иное". Русский человек найдет там двух-трех авторов, которых он очень уважает , перед которыми преклоняется ; 5-10 имен, которые его интересуют , около 4-5, кого он терпеть не может , и 2, кого он абсолютно не переносит и хочет поставить к стенке . Абсолютно нормальное состояние . Культура, в которой мы живем, неизмеримо богаче, чем бытующее ублюдочное представление о ней" (МК. 1996. 26 марта); "Эти годы все силы и внимание " маленьких " людей были прикованы к проблемам выживания , людей больших - направлены на скоропалительное обогащение , ставшее разрешенным и одобряемым " (Независимое обозрение. 2002. N43); 2) доминанта на референте ---> собственно информирование; оповещение ---> принцип называния , или принцип референтности ---> в этом случае в тексте господствует нейтральная, спокойная стилистическая тональность, но допускается все, что сокращает дистанцию между адресатом и собственно информацией - например, точные, прозрачные наименования предметов, признаков и действий. Такая речевая стратегия отражает нежелание адресанта навязывать адресату свою точку зрения, создает ощущение коммуникативной скромности адресанта. Адресант информирует адресата, не предлагая ему своего особого взгляда на действительность, оставляет адресату возможность дать собственную оценку событиям, фактам. Именно в этих текстах мы найдем языковые, стертые метафоры и метонимии, традиционную фразеологию; при этом нередко закавычиваются (т.е. оцениваются как необычные) даже вполне традиционные метафоры. Тексты такого типа отличаются оценочной деликатностью: рациональные оценки предпочитаются оценкам эмоциональным, чужие оценки предпочитаются оценкам собственным, оценки через референт (факты) предпочитаются оценкам через коннотации (слово); 3) доминанта на контакте ---> взаимодействие ---> принцип диалогичности ---> в этом случае особым образом отбираются и используются языковые единицы, которые помогают журналисту именно взаимодействовать с читателем; особое значение для обеспечения такого взаимодействия имеют, например, особенности и соотношение авторской и чужой речи в тексте, которые используются таким образом, чтобы помочь адресанту передавать коммуникативную инициативу иному лицу: а) авторская речь в уменьшает речевую инициативу журналиста; она передает информацию о событиях в форме 3-го лица; местоимения и глаголы 1-го лица единственного числа почти не появляются; "передача коммуникативной инициативы" усиливается тем, что авторская речь растворяется в "чужой" речи; авторская речь и речь героя и стилистически оформляются одинаково; б) чужая речь усиливает речевую инициативу героев; она занимает значительное текстовое пространство, хотя и может содержать сигналы вопросов журналиста; 4) доминанта на адресанте ---> приспособление, самореализация ---> принцип речевой всеядности или принцип эгоцентричности ---> при этих принципах язык либо “подстраивается” под аудиторию (допустим, активность молодежного жаргона), либо обеспечивает диктат индивидуального словоупотребления и словосочетания, хотя порой за такую индивидуальность выдается банальная неграмотность.

Наблюдения показывают, что в текстах, построенных по принципу называния или диалогичности, коммуникативное поле интолерантности минимально. И, наоборот, наибольшее коммуникативное поле интолерантности в тех СМИ, которые ориентируются на адресата, в тех текстах, которые строятся по принципу ударной оценочности (например, МК, АиФ, "Советская Россия" или "Завтра" - важно при этом, что различия идеологических установок оказываются несущественными) или речевой всеядности (например, ток-шоу О. Кушинашвили "Большой куш"). Некоторые сомнения по поводу такой зависимости могут возникнуть, ведь российские газеты 80-х тоже были нацелены на читателя, но при этом как будто оставались в рамках толерантности. Между тем и в тех изданиях были интолерантные высказывания, другими были объекты интолерантности и другими, значительно меньшими, были возможности использования языка. Почему этих возможностей стало больше? Потому что в текстах СМИ сегодня размыты границы между литературным языком и внелитературными формами национального языка (хотя есть немало изданий, радио- и телевизионных программ, где нет жаргонизмов и грубо просторечных слов). Потому что газетная речь вышла из жесткой системы книжных стилей и активно взаимодействует с разговорной речью. Тем самым журналист получает дополнительные оценочные ресурсы языка, и это ружье не может не выстрелить.

Терминологическое поле проблемы толерантности. Речь идет о необходимости точного, строгого определения основных понятий - и, прежде всего, понятия "толерантность". Ясно, что научное определение этого понятия и объяснение значения слова толерантность в толковых словарях не совпадают. Они и не должны совпадать, потому что это хорошо известное различие между так называемыми "дальнейшим" и "ближайшим" значениями слова. Но для журналиста, который не является исследователем, активно и актуально именно "ближайшее" значение. Некоторые московские студенты-журналисты так описали смысл слова толерантность : толерантность - это терпимость. А на вопрос "что такое терпимость?" ответили: "это способность и готовность терпеть боль". Можно легко представить, о чем и как будет писать такой журналист, какие факты будут для него значимыми и какой будет реакция читателей, которым предложат "терпеть боль". Поэтому этот, на первый взгляд, наименее ценный для журналистской практики языковой аспект обсуждаемой темы, на самом деле оказывается тоже важным.

И последнее замечание. Предложенный взгляд на проблему толерантности не только позволяет понять, с какими особенностями использования языка соотносится толерантность-интолерантность высказывания, но и прийти к осознанию того, что толерантность есть лишь "промежуточная, неустойчивая и кратковременная фаза в движении от конфликта к сотрудничеству и взаимодействию" 14.


1 Многие газетные примеры "интолерантных" высказываний" заимствованы из статьи В.К.Мальковой "Методы диагностики этнической толерантности в СМИ (на примере российской прессы)/Диагностика толерантности в СМИ. М.: ИЭА РАН. 2002.

2 Механизмы построения ложных умозаключений, с помощью которых нельзя было достигнуть истинного знания, зато нетрудно было достигать конкретных политических целей, обсуждались еще Аристотелем, он называет такие высказывания паралогизмами. В наше время этот термин толкуется несколько иначе. "Паралогизм ( греч. р aralogismos - неправильное, ложное рассуждение) - логическая ошибка в умозаключении, произошедшая непреднамеренно и являющееся нарушением законов и правил логики, в противоположность софизму - ошибке сделанной намеренно, с целью ввести кого-либо в заблуждение" ( Кондаков Н.И. Логический словарь. М., 1971. С. 378).

3 Минто В . Дедуктивная и индуктивная логика. Спб.: Комета. 1995. С.26.

4 Платонов К.К . Краткий словарь системы психологических понятий. М.: Высшая школа, 1984. С.47.

5 Основные типы этих ситуаций описаны в работе П.Фресса и Ж.Пиаже ( Фресс П., Пиаже Ж. Экспериментальная психология. М.: Прогресс, 1975).

6 Чудинов А.П . Россия в метафорическом зеркале//Русская речь. 2001. NN 1,3, 4; 2002. NN 1, 2, 3.

7 Солганик Г.Я . Современная публицистическая картина мира// Публицистика и информация в современном обществе. М.: Изд-во Моск.ун-та, 2000; Солганик Г.Я . Стилистический словарь публицистики. М.: Русские словари, 1999; Юганов И., Юганова Ф . Русский жаргон 60-90-х гг. Опыт словаря. М.: Метатекст, 1997.

8 Кстати, "средства интимизации изложения" - формы совместного действия, местоимения и глаголы 1-го лица единственного числа, вопросительные конструкции - тоже часто усиливают, делают явной "влиятельность" журналиста, и если этих средств в материале оказывается слишком много, а журналист не передает читателю права "влияния", права сообщать о чем-то, что-то оценивать, диалога между журналистом и читателем не возникает.

9 Об особенностях восприятия наименований по профессии и возможных конфликтах при их использовании см.: Бортник Г.В . “Обидная” категория//Русская речь. 2001. N 2. С.51-54.

10 Розеншток-Хюсси О . Речь и действительность. М.: Лабиринт, 1994. С. 115.

11 По-видимому, имеет значение также то, где журналист использует "личностную" информацию, в какой точке текстового пространства: скажем, если в газетном материале такая информация появляется только в конце, она может вызвать отрицательную реакцию читателя.

12 Об эффекте смысловых ножниц см.: Дридзе Т.М . Текстовая деятельность в структуре социальной коммуникации. М.: Наука, 1984; она же . Язык и социальная психология. М.: Высшая школа, 1980.

13 Разное отношение к слову у журналиста и героя газетного материала в последние годы все чаще становится причиной судебных дел против СМИ.

14 Перцев А.В. Ментальная толерантность//Вестник Уральского межрегионального института общественных отношений. Толерантность.